для Вас хорошей женой. Лучше Вы все равно не найдете, если до сих пор не нашли. Ваша Наталья».
Леонид перечитал письмо несколько раз. Еще раз понюхал, как будто пытаясь вдохнуть смысл написанного. Никогда еще ему не признавались в любви так бесхитростно и безыскусно. От письма веяло чем-то домашним, как Мусечкины котлеты, и простодушным, как компот. Удобным, как старые стоптанные тапки. Он небрежно скомкал письмо, засунул в карман и надолго задумался.
* * *
– Это просто смешно, – сказала Леночка, готовя для матери микстуру от кашля, которым она в последнее время страдала.
– Возмутительно, – подтвердила Мусечка, и в груди ее заклокотало.
– Ну какая она невеста? – рассуждала Леночка. – Ни кожи, ни рожи!
– Ни рыба ни мясо, – подтвердила Мусечка, и заодно поделилась своими знаниями фольклора.
И правда, Наталья ни в какое сравнение не шла с предыдущими пассиями Леонида. Высокая, бледная, с невыразительным рыбьими глазами и курносым носом, выдававшим в ней провинциальную дурочку, с нелепой плохой стрижкой, с глупыми кудряшками, которая ей совершенно не шли, она была похожа на беспородную собачку. Рядом с солидным, холеным Леонидом она смотрелась так, как ей и полагалось, – выскочкой, вытянувшей счастливый билетик. Да еще и моложе на целых десять лет! Ну что могла предложить ему эта дворняжка?
С другой же стороны, мама с бабушкой не могли не радоваться. В конце концов после стольких лет ожиданий, после слез и уговоров он готов совершить то, к чему готовили его на протяжении тридцати с лишним лет: стать настоящим мужчиной и главой семьи.
Свадьбу сыграли быстро, в дорогом ресторане с богато накрытым столом. Гостей набралось много. Невеста была прекрасна, юна и счастлива. Жених отличался задумчивостью и легкой отстраненностью, как и полагается простому советскому гению. Было совершенно очевидно, что эти двое категорически не пара, и многие предрекали, что скоропалительный брак закончится столь же скоропалительным разводом. Никто и представить себе не мог тогда, что пройдет не один десяток лет, и она по-прежнему будет подтягивать ему штаны, подворачивая их до колен, следить за питанием, чистить пиджаки, гладить рубашки, приносить кофе и заглядывать в глаза, будто оправдываясь.
* * *
Молодые поселились в закутке Леонида за ширмой. Мама и бабушка не представляли, что делать с новой женщиной в доме. Наталью невзлюбили обе и сразу же.
В шкаф с одеждой Наталья повесила свои немногочисленные наряды, потеснив Ленечкины рубашки, галстуки и брюки. На комод с бельем, где стояли одинокая хрустальная вазочка да пара фотографий – Мусечка с Леночкой, затем Леночка с Ленечкой, после свадьбы поставили третью – Леонид с Натальей. На фотографии она стоит позади и жмется к нему, прикрывая грудь букетом белых роз.
В комнате также были высокий, до потолка, шкаф, заставленный книгами (Наталья, страстная любительница литературы, немедленно набросилась на них с жадностью), и два ковра: на полу и на стене. Узкий и неудобный диван, на котором Ленечка спал в своей холостой жизни, заменили на новую двуспальную кровать на пружинах. Леночка в качестве свадебного подарка заказала в ателье новые шторы и собственноручно их повесила. Получилась красота.
Если раньше, когда Ленечка редко бывал дома и в его отсутствие мама с бабушкой безраздельно пользовались «залом» и смотрели телевизор, сидя на протертом старом диване, то теперь пришлось отказаться от единственной совместной семейной радости. Впрочем, это было совершенно сознательное и принципиальное решение представительниц старшего поколения, потому что Наталья ни разу не воспрепятствовала такому времяпрепровождению.
Леночка никак не могла смириться с появлением Натальи, что было странно – ведь она, как и полагается любящей матери, желала сыну только хорошего! Но Наталья? Разве могла она пожелать ему этого?
Первым делом Леночка решительно отстранила невестку от всех домашних дел, даже не приведя вразумительных аргументов. Она ревностно относилась к кухне, шкафам, антресолям и ящикам с припасами в кладовой. Все это было ее хозяйство, ее царство! Хотя она мечтала о семейном счастье сына, но смириться с наличием в доме Натальи никак не могла. Как ни старалась она полюбить невестку и увидеть в ней то, что привлекло Леонида, это у нее не получалось. Ее раздражали каштановые вьющиеся волосы, мягкие и тонкие, которые она находила повсюду, раздражал запах – здоровый запах молодой женщины… От Леночки пахло тальком, которым она щедро удобряла подмышки и причинные места; от Мусечки – хозяйственным мылом и (совсем чуть-чуть!) – мочой, ведь она страдала легким недержанием. А от Натальи пахло ромашкой, дубом, травой и еще чем-то, неуловимо женским. Каждый вечер стирала она свое белье (Ленечкино по-прежнему стирала мама), а потом вывешивала кофточки, лифчики и нескромно пахнущие трусики. Этого дерзкого женского запаха избежать было невозможно. Он назойливо преследовал бедную Леночку, напоминая, что ее одинокий запах был никому не нужен. Это было жестоко.
– Присосалась, как клещ, и радуется, – плакала она, жалуясь матери. Та в ответ лишь пожимала плечами и шамкала беззубым ртом что-то невразумительное. Такие мелочи, как нелюбимая невестка, ее больше не интересовали. Она неуверенным шагом уходила в другое, только ей известное измерение.
Свекровь раздражало буквально все, даже Натальины навязчивые педантичность и любовь к порядку и правилам. Леночка ни за что в жизни не смогла бы так аккуратно гладить Ленечкины сорочки и складывать в шкафчик трусы, а у Натальи все было идеально чисто и выглажено, как в магазине. Раздражали ее опрятность, скромность, услужливость, вечно потупленный взгляд, извиняющаяся улыбка, склоненная, как перед ударом, спина… Словно у собаки, привыкшей к побоям. Леночка испытывала к невестке чувство отвращения, смешанное с брезгливостью, но более всего – непонимание. Ну как, как ее блестящий, успешный, знаменитый Ленечка мог увлечься вот этим? Нет,
