и везет.
(Уходит.) Быстро входит Д о б р о т и н.
Д о б р о т и н (поздоровался с Тарховым). Александр Владимирович, сейчас на счету уже каждый миг работы… Стройка ждет новую дорогу — и я ее начинаю форсировать. Заехал — ставлю в известность.
Т а р х о в. Так заглянем к Марии Сергеевне?
Д о б р о т и н. Мне с ней не о чем говорить.
Т а р х о в. Тогда, извините, и мне с вами говорить затруднительно.
Появляется М а р и я.
М а р и я. Здравствуйте, товарищ Добротин.
Д о б р о т и н. Гм… здравствуйте.
М а р и я (сдерживая гнев). Я только что со стройки. Снова начинаете крушить мрамор?
Д о б р о т и н. Мы много времени потеряли в пустопорожних спорах с вами, товарищ Одинцова. Теперь хотим наверстать.
М а р и я. А что же будет с мрамором, с нашим Излучинском? Люди хотят жить, прочно здесь обосноваться… Вы растопчете их надежды?
Д о б р о т и н. Я ничего не хочу топтать, я — спешу! Я живу в ощущении постоянного штурма… Да, я кого-то там не заметил, кого-то обидел, природу неосторожно пошевелил, виноват, ви-но-ват! Не могу предусмотреть всех тонкостей. В главном бы успеть! Время горячее, тревожное…
М а р и я. Если б вы с вашим умом, с вашей масштабностью видели реальную жизнь, а не только штурмовые цифры плана… Люди ждут ответственного понимания их судьбы, их души, если хотите. Внимания и любви ждет от нас природа…
Д о б р о т и н. Время нежности еще не пришло. Все. Я поехал. (Уходит.)
Появляется Е г о р Д о б р о т и н.
Е г о р. Мощный человек мой папаша. Восхищаюсь я иногда… В городе и на стройке уже многие знали, как тяжело жилось в последнее время Марии Одинцовой. Горько вспоминать… Пригодилась бы твоя философия, Любим, чтобы понять все это? Вряд ли. Ты видел в каждом человеке индивидуалиста, который отрывается от других людей, отчужден. Мой отец — коллективист. Так тесно прижимается к людям, что им дышать становится невмоготу. Обожает ближнего своего, в объятиях сплющивает. Одинцова шла навстречу опасности… (Уходит.)
Д о б р о т и н (на стройке у телефона). Сколько прошли по скале за ночную смену? Опять собираетесь гладить гору?! Кто митингует? Снять! Журналист приехал? Ласково проводите его. А очень просто, по соображениям техники безопасности: взрывные работы.
Входит Б о к а р е в.
(Положил телефонную трубку.) Археология… Чем обязан, Алексей Тихонович?
Б о к а р е в. Земные заботы, далекие от науки. Впрочем, она сказала недавно: партийная работа — великая наука о будущем…
Д о б р о т и н. Кто — она?
Б о к а р е в. Мария Сергеевна, Одинцова.
Д о б р о т и н. А с чего это вы ее взялись цитировать?
Б о к а р е в. Очень, знаете ли, хочется вас помирить.
Д о б р о т и н. Странно… Вы?… Вас Одинцова командировала? Погодите, а вы ей — кто? Друг, родственник?
Б о к а р е в. Я? Да никто, уж поверьте! Огорчительно, весьма, но… Анатолий Мартынович! Взгляните вы на конфликт с Марией Сергеевной по-мужски, по-рыцарски!.. Женщина.
Звонит телефон.
Д о б р о т и н (взял трубку). Слушаю.
М а р и я (на другом конце провода). Товарищ Добротин, я решительно прошу, прекратите взрывные работы на скале.
Д о б р о т и н. За стройку отвечаю я.
М а р и я. Вам никто не давал права на варварство!
Д о б р о т и н. Тут от вас парламентер, с мирными предложениями, а вы кипятитесь.
М а р и я. Какой парламентер?
Д о б р о т и н. Алексей Тихонович Бокарев.
Б о к а р е в. Зачем же вы ей!.. (Выхватывает трубку.) Ма… Мария Сергеевна, прошу прощения… Зашел тут по делу…
М а р и я. Отдай трубку Добротину.
Д о б р о т и н (принял трубку). Ах, мне бы ваши дела!
М а р и я. Остановите взрывы.
Д о б р о т и н. В городе слышно? Стекла дрожат в кабинете? Извините, ударная стройка. (Опускает трубку.)
М а р и я (по телефону). Соедините с главным инженером… Где он? С начальником взрывных работ. Куда уехал? Есть телефон в этой Кривой Балке? А, черт!..
Д о б р о т и н. Вернемся к вашим делам, Алексей Тихонович?
Б о к а р е в (холодно, учтиво). Сожалею, что отнял время. (Уходит.)
М а р и я (по телефону). Тогда дайте еще раз кабинет Добротина…
Звонит телефон. Добротин не берет трубку. М а р и я бросает трубку своего телефона на рычаг и выбегает. Загрохотали отдаленные взрывы.
Вспыхивает надпись: «Ходить запрещено! Взрывные работы». Бежит М а р и я. Опять полыхает надпись: «Стой! Опасно. Взрыв!»
М и р о н о в (мчится наперерез). Стой, дура! (Сбивает Марию с ног, падает, прикрывая ее своим телом.)
Взрыв. Еще и еще. Черным дымом затянулось небо. Миронов и Мария поднимаются, отряхиваются от земли, выплевывая пыль.
Маруся?!
М а р и я. Миронов… Ну и тяжел ты, Миронов! Как тут оказался?
М и р о н о в. Подогнал свой «четвертак» к экскаватору, мрамор взорванный отвозить.
М а р и я. Спасибо, Миронов… Вот и ты меня подвыручил!
М и р о н о в. Чего бежала? Ведь прямо на смерть.
М а р и я. Надо — вот и бежала.
М и р о н о в. Куда ты опять?
М а р и я. В Кривую Балку. Пункт управления взрывными работами там?
М и р о н о в. Там.
М а р и я. Звонила — не дозвонилась. Хочу остановить эту пальбу. Будь здоров! (Срывается с места.)
М и р о н о в. Бой-баба… Да ее ли это дело? (С тревогой смотрит ей вслед.)
Снова сотрясает землю канонада.
Маруся!
Ему надо бы упасть, прижаться к земле, но он бросился под взрывы. Возвращается, неся на руках М а р и ю.
Тишина. Лишь бешено взревел мотор мироновского самосвала.
И опять — тишина. Левая половина сцены.
Д о б р о т и н один.
Д о б р о т и н. А если она умрет?..
Входит В а с и л и с а.
В а с и л и с а. Здравствуйте.
Добротин кивнул.
Егор дома?
Д о б р о т и н. Дома.
В а с и л и с а. Я — жена Егора.
Д о б р о т и н. Жена?
В а с и л и с а молчит.
(Зовет.) Егор! Садитесь, пожалуйста. Будем знакомиться. Анатолий Мартынович.
В а с и л и с а. Василиса Одинцова.
Д о б р о т и н. Мария Сергеевна — ваша сестра?
В а с и л и с а. Сестра.
Е г о р молча подходит к отцу и Василисе.
Д о б р о т и н. Сегодня я уже дважды побывал в больнице. Вызвал сюда профессора из Москвы. (Егору.) Мне нравится твоя жена.
Е г о р. А мне, представь, не очень.
Д о б р о т и н выходит.
Как Мария?
В а с и л и с а. Так же, как вчера. Плохо. Дежурим возле нее, то мама, то я. Да еще Бокарев все время сидит.
Е г о р. Какой Бокарев?
В а с и л и с а. Археолог тут один.
Е г о р (после паузы). Почему ты сказала отцу, что ты — моя жена?
В а с и л и с а. Разве не так?
Е г о р. Три тысячи я спалил в феврале. А сейчас — июнь. Семейные люди встречаются чаще.
В а с и л и с а. Я ждала, пока ты придешь ко мне.
Е г о р. А я не собирался.
В а с и л и с а. Правда, эта гордость — против меня. Но все-таки гордость.
Молчание.
Гошка!.. (Плачет.)
Е г о р. Что ты?
В а с и л и с а. Я боюсь.
Е г о р. За Марию?
В а с и л и с а. И за нее, и… ох, как все одно к одному!.. За тебя тоже боюсь.
Е г о р. Но я… в порядке.
В а с и л и с а. Вчера Маша перед тем, как уйти на работу… утром-то ведь не думала, не гадала, что днем с ней случится… вот она с мамой разговаривала, советовалась. Я услышала. Стала за дверью и, как последняя гадина, подслушала… Но мне не стыдно.
Е г о р (стирает ладонью слезы с ее щек). Что говорили-то?
В а с и л и с а. Нашли труп в реке. Любима, твоего друга.
Е г о р. Любима? В реке… Спасли?
В а с и л и с а. Говорю тебе, труп. Еще зимой утонул. А теперь только всплыл.
