В эти дни в полк пришла новость: подполковник Ляховский назначен заместителем командира дивизии.
Полк принимает майор Стрельцов. [147]
Нового командира мы хорошо знаем. Это один из самых опытных летчиков полка, участник боев на
Халхин-Голе. За проявленный там героизм награжден орденом Красного Знамени. Молодежь охотно
летала с ним на задания, полностью доверялась богатому опыту своего командира.
Старожилам полка был памятен довольно неприятный эпизод, происшедший со Стрельцовым.
Впоследствии все стало на свои места, и он оказался прав, но случившееся чуть было не стоило ему
жизни.
...Случилось это еще на Миус-фронте. В полку был парковый день, и все самолеты подвергались
тщательному осмотру. Немало оказалось таких, которые нуждались в ремонте, и вышестоящая инстанция
дала на это разрешение.
Но вот в разгар ремонтных работ на аэродром прилетел генерал и приказал срочно отправить на
выполнение боевого задания одну группу. С трудом удалось отобрать только пять самолетов. Уже на
старте еще один «ильюшин» был задержан из-за обнаружившейся течи охлаждающей жидкости.
В воздух поднялось лишь четыре самолета. Повел группу Стрельцов. А через несколько минут он
передал по радио:
— Возвращаюсь. Мотор работает с перебоями. Четверка сбросила бомбы на полигоне и села.
Стрельцов доложил генералу о причине возвращения. Генерал подозвал Клубова и приказал опробовать
мотор.
Клубов вскочил в кабину, запустил двигатель, опробовал его на всех режимах. Тяга хорошая, показания
приборов устойчивы. Инженер недоумевал.
— Парашют! — приказал генерал.
Надев парашют, генерал ловко вскочил на крыло, сел в кабину, запустил мотор, вырулил на старт и
взлетел.
«Ильюшин» носился над аэродромом, выделывая всевозможные фигуры. Мотор работал ровно и
ритмично.
— Я был бы очень рад, если бы на всех самолетах так хорошо работали двигатели, — сказал генерал, соскочив с крыла только что севшего штурмовика. — [148] Стрельцов просто трус. А за это
расстреливают на фронте.
Это было неожиданно и для Ляховского, и для нас, а особенно для самого Стрельцова. Ляховский знал
его как летчика высокой отваги, честного, прямого и очень порядочного человека. Мы, молодые летчики, да и многие ветераны-сталинградцы, учились у него искусству побеждать противника. И вдруг — трус!..
Нет, тут что-то не так. И Ляховский поспешил к телефону.
Вскоре в полк прибыл заместитель командира дивизии полковник Прутков. Он хорошо знал каждого
летчика и должен был разобраться в случившемся, чтобы доложить подробности лично командующему
Воздушной Армией. Генерал Хрюкин знал Стрельцова как отважного воздушного бойца — смелого, бесстрашного, решительного.
— Я Стрельцову верю. Пусть летает! — ответил командующий.
Вечером Стрельцову сказали об этом. Он молчал. Только на осунувшемся, бледном лице стал появляться
румянец: летчик приходил в себя после нескольких часов тяжелейших переживаний.
Вскоре состоялся очередной боевой вылет, и Стрельцов повел на задание группу. Мотор его самолета
работал с перебоями. С риском для жизни Стрельцов продолжал полет и выполнил боевое задание. После
этого мотор подвергли тщательной проверке и нашли неисправность: лопнул кулачковый валик.
Когда Стрельцов узнал об этом, он подошел к разобранному двигателю, взял из рук техника злополучную
деталь, подержал, словно взвешивая, а потом, размахнувшись, швырнул ее далеко в поле...
* * *
26 июня воздушная разведка обнаружила несколько десятков вражеских эшелонов на участке железной
дороги Орша — Толочин. Командование приняло решение не дать им уйти в тыл.
— Вам, товарищ Недбайло, — сказал новый командир полка, ставя передо мной боевую задачу, — надо
нанести удар по вражеским эшелонам и задержать их отправку. [149]
И снова моя группа в воздухе. Идем правее Орши. Среди зелени полей и лесов темнеет узкая длинная
ленточка, уходящая далеко на юго-запад. В нескольких местах она словно бы прикрыта небольшими
полосочками. Над ними — белые дымки. Это эшелоны!
Снижаюсь и, пролетая справа от железной дороги, считаю составы на указанном участке. Их
насчитывается двадцать три!
Решаю нанести удар в десяти-двенадцати километрах восточнее станции Толочин, «запереть» составы, а
потом разделаться с ними.
Идем плотным боевым порядком под углом градусов в двадцать к железной дороге, сбрасываем бомбы на
один из эшелонов и, став в «круг», начинаем «утюжить» составы. В воздухе противника нет. Наши
истребители начеку. А внизу пылают цистерны, рвутся боеприпасы, и от вагонов только щепки летят.
Покончив с одним эшелоном, переходим к другому, за ним — к третьему...
Через два дня мы узнали, что нашим наступающим войскам достались в качестве трофеев эшелоны
противника с техникой и награбленным фашистами имуществом, которые так и не могли проследовать
через станцию Толочин: удиравшим гитлеровцам было не до ремонта разрушенного нами участка
железнодорожного пути.
4.
Фронт катился все дальше и дальше на запад. Мы продолжали поддерживать наши наступающие войска, штурмовали отходящие колонны автомашин, «обрабатывали» эшелоны на станции Городзики, наносили
удары по вражеской группировке, оказавшейся в так называемом Минском «котле». Инициатива на земле
и в воздухе прочно перешла в наши руки.
Теперь риска было меньше, и я постепенно вводил в строй молодежь.
Каждый из молодых летчиков уже совершил по нескольку боевых вылетов, правда, в упрощенных
условиях, каждый четко представлял, как вести себя в бою. Киреев летал со мной в паре и надежно
прикрывал меня с тыла.
«Будет превосходный летчик!» — радовался я успехам новичка. [150]
Стремительное наступление советских бронетанковых и мотомеханизированных частей вызвало в
войсках противника панику, деморализовало их, и гитлеровцы тысячами сдавались в плен. Длинные
вереницы сложивших оружие вражеских солдат медленно брели на восток. Но в тылу наших
наступавших частей остались окруженные группировки противника, не спешившие складывать оружие и
не терявшие надежды пробиться к своим.
Утром 8 июля одна из таких организованных группировок — при этом довольно многочисленная —
подходила к Минску с юго-востока. Танки, артиллерия, автомашины с живой силой быстро двигались по
лесной дороге к переправе через реку Свислочь. В этом месте нам и предстояло нанести по колонне
противника бомбово-штурмовой удар.
...Местность отлично просматривается. Ищу цель.
То, что предстало перед моими глазами, поразило меня: по лесной дороге двигалась вражеская колонна, растянувшаяся на километры. Голова ее уже достигла Свислочи. На широкой поляне у переправы
скопилось множество машин и разнообразной техники.
«Сейчас мы вам поможем ликвидировать пробку!» — подумал я, выводя группу в правом пеленге на
цель.
Бомбы легли точно. Теперь — наш безотказный «круг»! Противник явно не ожидал такого: нет зенитного
прикрытия, не бьют «эрликоны». Это хорошо, особенно, если учесть, что сегодня половина группы —
молодежь.
«Круг» постепенно смещается в сторону дороги. Горят машины, разбегаются в панике гитлеровцы. А мы
жмем на гашетки.
Вдруг рядом промелькнули какие-то темные капли. «Что такое? — напрягаю мысль. — Подобного еще не
приводилось видеть!»
И тут же замечаю, что огонь ведется из танковых орудий. Стволы приподняты кверху, и каждый раз над
серо-зелеными «коробочками» поднимается облачко порохового дыма.
— Внимание, по самолетам бьют из танков. Осторожно! — предупреждаю ведомых и тут же бью по
танкам реактивными снарядами. Земля стремительно летит мне навстречу, отчетливо вижу мечущихся
фашистов. [151] Набираю высоту, а мой стрелок ведет огонь из пулемета. Смотрю, как действуют
летчики. Но что это с Киреевым? Пора выводить машину из пикирования... Что он делает?!
— Выводи, выводи! — кричу ему по радио. Но тут же замечаю предательскую струйку пламени и дыма, бегущую из-под самолета.
Вдруг горящий штурмовик огромным снарядом вонзается в скопление вражеских танков и автомашин.
Выплеснулось, покатилось, полилось вдоль колонны оранжево-белое пламя — и запылал на лесной
дороге гигантский костер.
Эх, Киреев, Киреев! Как же это случилось? Дорого заплатит враг за твою гибель! И пятерка самолетов
снова устремляется в атаку.
