«Истоки поверий о кладах коренятся в древних народных верованиях, в представлениях о богатствах, скрытых в недрах земли, которые в свое время откроются; о духах, «хозяевах» их, хранителях сокровищ; позже эти древние «хозяева» подземных недр стали осмысляться как нечистая сила, приставленная к кладам дьяволом… <…> Происхождение кладов могло не объясняться, клады как бы исконно хранились в земле (древняя основа выступает в таких рассказах наиболее отчетливо). Иному… удавалось что-то взять из них, но, как правило, клады «не давались», они откроются, когда наступит назначенный срок. В такой форме выражалась мечта о времени, когда у всех всего будет вдоволь и бедняки разбогатеют — кладов так много, что хватит на всех. К этому могли примешиваться и религиозные, эсхатологические мотивы — клады объявятся перед концом света: «Свет этот в известное только Богу время кончится, сгорит, клады тогда из земли все выйдут наверх, некому будет их брать — не рады будут деньгам». Кроме того, вместилищем кладов часто считали остатки старых городищ, курганы, могилы, происхождение которых объясняли исторически» (появление кладов связывается со временем войн, вражеских нападений — с татарским нашествием, Смутным временем и т. п.) <Соколова, 1970>.
Охранять (и указывать) клады могут наделенные особыми свойствами пресмыкающиеся, животные (змея-медяница, ящерицы, голубая змейка, земляная кошка, черный кот (кошки), прикованный цепями медведь, филин), ср.: «…на искателей набрасывался «кот-котобрыс», черный кот с горящими глазами, самый страшный защитник кладов; вокруг дуба, у которого копали, стали ходить черные кошки» (Сарат.), и т. п.
По поверьям горнодобытчиков Урала, подземные сокровища сторожит рогатая лошадь с чугунными копытами. На Вологодчине считали, что клады могут стеречь красная или белая корова, рыжая собака, духи Лаюн и Щекотун, облик которых не вполне ясен <Черепанова, 1983>.
В уральском повествовании, клад стережет пестрый бык: «Станет он на тебя мычать, рогами поводить, а ты, говорит, и не отмахивайся от него (советует кладоискателю его приятель. — М.В.), и не кричи, и не смотри на него, знай, работай, бык сам пропадет в тот момент, как дотронешься до клада» <Железнов, 1910>.
Охранители кладов могут иметь с трудом поддающееся описанию обличье:
«С полверсты от города (Перми. — М.В.) вверх по реке Вятке находится довольно большой овраг, называемый по старинке «Семиглазовым». Такое название сему логу дано, как объясняют старожилы, потому, что в древности из этого оврага выходило будто бы страшное чудовище о семи глазах и похищало тех смельчаков, которые решались пускаться туда для отыскания кладов. И ныне этим чудовищем многие из родителей пугают своих детей» (Вятск.) <Глушков, 1862>. «Клад охраняет «медведь не медведь, человек не человек, будто солдат! Глазища так и прядают, как свечи; рот до ушей, нос кривой как чекушка, ручища — что твои грабли, рыло все на сторону скошено… идет это чудовище, кривляется на разные манеры и ревег так, что земля стонет и гудит» (Симб.).
Необходимо отметить, однако, что и сами клады оборачиваются различными животными, птицами, появляются на земле, летают и бегают по ней. Клады «выходят на просушку», показываются по исполнении условий заклятья, по окончании его срока и т. п., с тем чтобы их заметили и, ударив наотмашь, (предварительно зачурав — «Чур мой клад с Богом напополам!» — Арх.), обратили в деньги или же откопали в том месте, где показывается клад (вариант — ударить «живой клад» «слегка палочкой в лоб с Иисусовой молитвой» (Урал)).
По вятским поверьям, «счастливый клад» (когда время его пребывания в земле заканчивается) начинает кружиться около того места, где он спрятан (появляется животным, человеком, огоньком). «Клад бегает всегда в виде зайца, барашка или свиньи. Встречается он только со счастливым человеком. Стоит его наотмашь ударить, как животное рассыплется в груду серебра» (Забайк.). По прошествии времени, определенного заклятьем, клад обращается в собаку, свинью, курицу, но чаще в кошку, «надобно уметь со всеми предосторожностями зачурать его, а потом ударить наотмашь, отчего он и рассыплется — теми деньгами, какими был положен в землю» (Ниж. Новгор.).
«Был-жил бедняк-бобыль, и терпел он страшную нужду. Вот однажды довелось ему пахать свою пашеньку, а пашня находилась невдалеке от курганов. Вечерело. Вот на одном могилище видит бобыль коня, весь, будто из золота, и горит, как огонь. Бобыль не струсил, погнался за конем. С кургана на курган прыгала чудная лошадь, но наконец умаялась и остановилась на одном из курганов. Бобыль к ней, — почти касается лошадиной гривы и готовится ухватиться за нее. Глядь — расступилась земля, и конь исчез под курганом. На другой день, на том же самом кургане, поблазнилось ему, что теплится свечка. Бобыль был человек досужливый и тотчас смекнул, что под курганом, находится клад, которому пришла очередь выйти на свет Божий. Знал бобыль, как добываются клады, и, хотя много вытерпел от нечистой силы, достал-таки себе, кучи серебра, золота и сделался первым богачом в своем обществе» (Перм.).
Обычный знак клада — колеблющийся, перемещающийся огонек (вера в то, что скрытые богатства обнаруживают себя огоньками, отражена в «Сказании о Борисе и Глебе»).
«Оборачиваться, рассыпаться кладами» (и наоборот) могут и люди — покойники, всадники, старики, девушки, дети. «Одна женщина стряпала хлеб. Пришла к ней девка в белом. Вот, например, выкатывает она калачики али хлеб. А девка молчит да катает калачи тоже. Вот взяла она веселку (ну, которой тесто-то мешают), она девку-то ею задела, а та рассыпалась, и получилось золото, полмешка! Говорят, клад сам пришел» (В. Сиб.).
В поверьях Новгородской области (и некоторых других) клад появляется в обличье стремительной тройки с кучером; катящейся или плывущей вслед за людьми бочки. Цвет «являющегося клада» (или каких-то деталей его обличья) — красный, белый, серебряный, золотой, черный, пестрый — может указывать на содержимое клада или характеризовать его как существо необычайное (в рассказах горнорабочих Урала «живые» клады, подземные сокровища окрашены во все цвета радуги с преобладанием зеленого и голубого).
Вообще, «живой клад» иногда легко меняет обличья: пришедшая на берег реки Ловати девушка просит старика рыбака поцеловать ее; получив отказ, она обращается в бочку и уплывает по волнам (при выполнении просьбы девушка-клад должна была бы «рассыпаться золотом») (Новг).
Такой клад, пожалуй, не столько неподвижно покоящееся в земле сокровище, сколько воплощенная доля, удача не догадывающегося об этом человека. «Клад подходит к человеку, играет с ребенком, просит взять его. В каком бы виде клад ни появился, чтобы им воспользоваться, нужно его обязательно ударить, тогда он рассыплется деньгами. Но человек часто не подозревает, что перед ним клад, догадывается об этом слишком поздно, не знает, что нужно делать, — в таких случаях клад исчезает. Случалось, что сам клад просил, чтобы его толкнули. <…> Одна женщина сидела и ткала, вдруг из подполья вылазит старушка и говорит: «Брось в меня челночком». «Не брошу», — та отвечает.
Старушка три раза ее просила. Ну, та и бросила. Старушка рассыпалась в деньги» (Свердл.) <Соколова, 1970>.
В поверьях о «бродячих кладах» представления крестьян об удаче и счастье неоднозначны. Клад может объявиться «просто так», прийти к «счастливому человеку», может стать наградой благодетельному и богобоязненному («клад-счастье» не нужно искать, согласно известной поговорке «Бог даст, так и в окно подаст»). В популярном среди русских крестьян ХIХ-ХХ вв. сюжете клад обнаруживается в доме крестьянина, который отказывается идти раскапывать его, уповая на Божью милость (клад-птица сам влетает в окно, его бросают в окно под видом животного и т. п.) (Волог., Нова.).
Менее распространены повествования о том, как люди сознательно отказываются от «живого клада». «В 1848 г. (так точно датировано предание) в Карсунском уезде Симбирской губернии молодая женщина, набрав орехов, стала спускаться с горы и вдруг услышала за собой голос: «Агафья!» Оглянувшись, она увидела, что за ней катится золотая мера, которая попросила взять ее с собой. Но отдавалась мера с уговором: «Отдай мне своего мужа и поживай в свое удовольствие». Агафья же любила мужа и крикнула на меру: «Провались ты, проклятая, в землю, да чтоб и там тебе места не было!» Мера загремела и тотчас провалилась, на этом месте осталась небольшая ямка» <Соколова, 1970.
