сосны… То, что это была сосна, доказывает запах, производимый янтарем при трении, и тот факт, что он горит абсолютно так же, как смоляной факел, с похожим запахом. О том, что янтарь был жидким при рождении, свидетельствуют отдельные тела, различимые внутри прозрачного куска, такие как муравьи, комары и ящерицы, прилипшие однажды и оставшиеся в застывших тисках навсегда…»[49]
Таково объяснение рационального римлянина. Однако многие из его соотечественников дали бы мифологическое истолкование: кусочки янтаря — слезы, пролитые элиадами (дочерьми Солнца) в знак скорби по Фаэтону, возжелавшему прокатиться на колеснице Аполлона и низверженному в реку Падус (совр. По). Это название прозвучало не случайно. Ведь именно здесь находится конечная точка «янтарного пути», проложенного от балтийского побережья…
Наш торговец, разумеется, не задается подобными вопросами — ему важно продать товар и «сделать бизнес». Он уже многое преодолел. Благодаря германскому эмиссару и отличным связям ему удалось приобрести редчайшие экземпляры необработанного янтаря и доставить их в обход классического пути на границу империи. Такой труд заслуживает вознаграждения.
Янтарь оказался превосходного качества: эта разновидность именуется «фалернской» — из-за сходства с одноименным благородным вином. Он прозрачен и напоминает горячий мед.
Человеческий товар: повозки с рабами
Теперь торговец имеет только одну цель: побыстрее добраться до Италии, чтобы продать свой ценный товар. Дорога среди лесов ему совсем не нравится. Поэтому он примкнул к каравану торговцев рабами, с их повозками-клетями, внутри которых теснятся десятки германцев. Охранники, сопровождающие и контролирующие телеги с человеческим товаром, призваны отразить возможные атаки.
Рассмотрим эти повозки. Если бы мы провели сравнение с современными автомагистралями, то без труда сблизили бы их с фургонами для перевозки животных, иногда обгоняемыми нами на трассах. Сколько раз мы спрашивали себя: что станет с той овцой, коровой или свиньей? И знали ответ: их ожидала короткая жизнь с незавидным концом в супермаркете или мясной лавке. А потом наша машина набирала скорость, грузовик оставался далеко позади и испарялся из памяти.
Римляне реагируют так же. Сколько раз римский мужчина, женщина или ребенок видели, как мимо них проезжают те самые повозки, груженные человеческим товаром? Сотни раз… Возможно, они на минуту отвлеклись, проводили их взглядом, с любопытством рассматривая лица рабов. А затем вернулись к своим обыденным заботам. Рабство — совершенно привычная вещь. Никто не возмущен. В этом — одно из огромных различий между нами и Римской империей.
Но и у нас еще есть рабство, в области секса и нелегалов-иммигрантов. При такой демократии, как наша, где готовы защищать даже права кошек и собак, подобное недопустимо. Чудовищна сама мысль, что до сих пор существуют работорговцы. Но еще ужаснее то, что есть люди, готовые покупать или использовать невольников. В некотором смысле работорговцы и их клиенты никогда не исчезали и сегодня живут среди нас. И совсем не похожи на чудовищ. Более того, зачастую тот, кто пользуется сексуальными услугами девушек-рабынь или нанимает на работу нелегальных иммигрантов, выглядит вполне нормальным человеком, который, возможно, сидит в ресторане за соседним столиком.
Подойдем ближе к веренице из четырех повозок с рабами. Парадоксально, но факт: подобная сцена никогда не описывалась в исторических книгах.
В первую очередь поражает вид самих повозок, скрипучих и шатких, где малейшее движение перерастает в землетрясение. Колеса сплошные, без спиц, наподобие круглых столешниц. Оси — из железа, но в детских повозках они деревянные.
Рассмотрим людей. Это германцы. У всех сальные, спутанные волосы, особенно у женщин. Они словно прекратили заботиться о себе. Полуголые, грязные. Остатки жалких одежд порваны или истлели. После многих дней пути никто и не помышляет о стирке. Перед нами — лишь живой товар. И потом — запах. Он, пожалуй, поражает больше всего: телеги источают зловоние. Никто не только не моется вот уже много дней, но и не выходит… по нужде, которая справляется здесь же, «на борту».
Наши глаза стараются, естественно, поймать взгляды рабов, но это удается нечасто. Все развернуты спиной к решеткам, словно решив закрыться от мира. Кто-то стоит на ногах, другие сидят. Никто не разговаривает. Они вперили взоры в землю, смятые судьбой, которая в одночасье превратила их из свободных мужчин и женщин в вещи. И теперь их ждет жизнь, полная мучений. До самой смерти. Может быть, скорой. А как бы вы себя чувствовали?
Особенно впечатляет детское молчание. Подойдем к самой маленькой из повозок. Тут никто не плачет и не протестует. У них также закончились слезы. Один малыш скорчился в углу без движения. Поза неподвижного тельца, лишенного всякой помощи, воплощает собой всю антигуманность рабства. Острое страдание столь очевидно, что пронзает сердце. Вот, пожалуй, самая жуткая сцена, виденная нами в этом путешествии. Отчаяние ребенка, обреченного на рабство, бесконечно. Словно угас свет будущего — не только для него, но и для всего человечества.
Мужчины, женщины и дети, которые молча едут навстречу своей печальной участи. Нельзя не думать об иных эшелонах, которые почти две тысячи лет спустя, в тех же самых землях, по рельсам совершат обратный путь, груженные обреченными на истребление людьми.
Одна девочка смотрит на нас. Лицо обрамлено прутьями решетки. Взгляд ее невозможно понять: в нем нет мольбы, злобы или печали. Она просто смотрит на нас, и все. Таков взгляд тех, кто перегорел и чье сердце опустошено. В свои годы она могла бы играть с другими детьми, а вместо этого окончит дни, услаждая ночами греческого лавочника, или, что хуже, в борделе на далматском побережье.
К нам приближается охранник и теснит прочь, свирепо сверкая глазами. Мы вынуждены остановиться. Но ангельское лицо, удаляясь, продолжает смотреть на нас.
Работорговец
К подобному зрелищу нам невозможно привыкнуть. Неужели ни один римлянин не возмутился торговлей людьми?
На самом деле римляне ненавидят любого работорговца (mango). Человек, чье состояние может достигать невероятных размеров. Человек без принципов. И мы в этом сейчас убедимся. Дверь деревянной повозки, по виду вполне напоминающей дом на колесах, открывается, из нее высовывается работорговец, который обозревает небольшой караван. Сквозь приоткрытую дверь нам удается рассмотреть целую передвижную «квартиру», с кроватью, крытой шкурами, с сидящей белокурой девушкой, без сомнения рабыней.
У мужчины маленькие беспощадные глазки, длинный нос, тонкие губы. Торчащий живот говорит о хорошем питании, а множество колец свидетельствуют о его обширной торговой деятельности. Он и вправду ни на секунду не останавливается. Постоянно бывает на границах, куда доставляют «груз» его германские «поставщики», захватывающие людей из соседних племен и привозящие их ему на продажу. В других случаях
