человеку новый угол отношения к миру, как бы расцвет его с неожиданной стороны. И наконец, особое проникновение. Здесь, наоборот, получается удивительное однообразие, и совпадения для людей разных времен и народов. Если бы таких людей собрать вдруг вместе, они бы почувствовали сродство и знали бы, о чем говорить.
Я. С.: Не надо писать больших вещей, это предрассудок. У Лейбница всего две больших вещи, и обе скучные. Как раз по этим вещам называют его рационалистом, пишут о нем в учебниках по истории философии. Обе полемические, одна – против Локка[85], и это уже смешно, когда человек за всю жизнь написал две большие вещи, а обе полемические. Настоящие же мысли, гениальные, в его маленьких вещах, страницы на две, на четыре. Почему так?
Л. Л.: Я думаю, тут разница между записью и разговором. У индусов этому делению соответствовало в сочинениях суть и комментарии. Первое – открытие, то, что увидел этот человек и мог сказать только он. Второе – следствие, разъяснения и приложения, они могут со временем меняться. Им помогало в таком делении то, что они, кажется, еще не имели письменности, а память нельзя перегружать. Так же как будто поступают и математики. Их основные работы коротки, в несколько страничек, а учебники толсты. Но разговор недолговечен, это кружение и разведка. Но запись – это объективное, в мир входит нечто новое, такое же как минерал или растение: тут нужна сдержанность.
Л. Л.: Почему-то у всех образцов имеются неприятные стороны. У Платона то, что разговаривают всегда горшечники, сапожники и гимнасты, и все стараются друг друга переспорить. У Шекспира выражения вроде – пусть лопнут мои легкие! В Библии назойливые повторения, описания зданий с обязательным обозначением строительных материалов и количества локтей.
Н. А.: Быть бы Я. С. еврейским начетчиком, а он сбился с пути и оттого тоскует.
Л. Л.: Его женили бы тогда шестнадцати лет, так что ему не нужно было бы об этом думать. Жена бы работала, а он предавался мудрости и пользовался почетом и уважением.
Затем: О возрасте.
Л. Л.: Старость не значит дряхлость. Некоторые способности, например аккомодация хрусталика, ослабевают уже с самого детства. Но какие-то глубокие способности не слабеют, а расцветают с возрастом. Поэтому люди, которые не стареют, ничтожны и противны. Таков, например, критик Ч. Дряхлость же – это самоотравление плохой жизни. Иные старики как бы отбросы собственной жизни, яд своих прошлых незавидных поступков. Других испытание старостью обличает иначе. Это те, кто не делали ничего плохого, потому что, по сути, ничего не делали. Такие старики имеют ложно светлый вид, они незаметно и легко истлевают. Глаза становятся глупыми, прозрачными, за ними ничего нет. Тело как легкая шелуха, дунешь на нее – она разлетится и не останется от нее и следа, как будто человека никогда и не существовало.
Таблица возрастов,
составленная Н. А. вместе с Л. Л.
От 0 до 10 лет – младенец
От 10 до 20 лет – дитя
От 20 до 30 лет – отрок
От 30 до 40 лет – юноша
От 40 до 50 лет – молодой человек
От 50 до 60 лет – зрелый муж
От 60 до 70 лет – в самом соку
От 70 до 80 лет – пожилой
От 80 до 90 лет – старик
От 90 до 100 лет – глубокий старик
От 100 до 110 лет – на склоне лет
От 110 до 120 лет – маразматик
От 120 до 130 лет – при смерти
От 130 до 140 лет – агоник
От 140 до 150 лет – при последнем издыхании.
Т. А.: Но ведь нормальная длительность человеческой жизни семьдесят лет. Так, например, считают немцы.
Н. А. (возмущенно): Немцы! У них вообще сплошное безобразие. Там, например, Тельман сидит уже который месяц в тюрьме. Можно ли это представить у нас?.. А деревья живут очень долго. Баобаб – шесть тысяч лет. Говорят, есть даже такие деревья, которые помнят времена, когда на Земле не было еще деревьев.
Л. Л.: А щука? Почему ваши предки не завели себе щуки? У вас в аквариуме плавала бы фамильная щука, напоминая вам о всех живших до вас Агафонах.
Н. А. (взглянув себе на ноги и заметив на коленях заплаты): Когда буду богатым, заменю эти заплаты бархатными; а посередке еще карбункулы нашью.
Т. А.: Много вам нужно в месяц, чтобы не нуждаться в деньгах?
Н. А.: Тысячу. Первые шесть месяцев жил бы на пятьсот, чтобы выплатить долги, а потом бы в свое удовольствие.
Т. А.: Вы ведь и сейчас живете, не плачете.
Н. А.: Как сказать, иной раз и зарыдаешь, когда отовсюду разом поднажмут платежи, а платить-то нечем. Ну, впрочем, чего мы заговорили об этом…
А. В. жаловался, что его при распределении пайков обошли.
А. В.: На паек мне наплевать, он мне не нужен, но это значит, что ко мне до сих пор особое отношение, ничего не забыто. А ведь Д. X. дали. Почему? Мне ставят в упрек стихи без подписи в журнале. Но они большей частью не мои. Я это сказал.
Л. Л.: Сегодня не дали, завтра дадут.
А. В.: Д. X. недавно опять выкинул штуку, без всякой причины был со мной груб. Объясняют, что это у него от нервности. Но почему эта нервность вдруг пропадает, когда он имеет дело с более важными людьми? Ты говорил когда-то: если бы тебе вдруг пришлось стать курьером и лакеем и я бы тебя встретил, я бы сделал вид, что с тобой незнаком, не подал руки. Я готов против этого всегда спорить. Но Д. X. действительно расценивает людей по чинам. Правда, чины эти не общепринятые, а установленные им самим. Но это все равно. А раз так, я могу спросить, не я ли по чину выше?
Л. Л.: Перемены отношений действительно происходят, но дело в другом. Связи, соединявшие нас, несколько человек, распадаются. Найдутся другие связи, но уже совсем не те, просто по сходству профессий или быта…
А. В. сейчас это не интересовало. Ему сейчас важно было только то, что касалось его самого. Он говорил обиженно, но, впрочем, без всякой злонамеренности. Просто припадок сентиментальности по отношению к самому себе. И он искал сочувствия. Под конец он смягчился.
А. В.: А знаешь, Д. X. однажды при дамах начал вдруг снимать с себя брюки. Оказывается, он нарочно пришел для этого в двух парах брюк, одни поверх других.
А. В. (прощаясь): И зубы у меня как клавиши, на какой ни нажмешь, больно.
Д. Д.: Конечно, лучший век для жизни был XIX. Короткий промежуток в истории, он, может быть, не повторится, когда человека, считалось, надо уважать просто за то, что он человек. Тогда к этому так привыкли, что думали, так будет продолжаться вечно.
А. В.: А наука того времени?
Д. Д.: Она не определяла жизни. Дарвинизм, борьба за существование, а в жизни суд присяжных, последнее слово подсудимому, постепенная отмена смертной казни. Но наука показывала: что-то подгрызает корни этого века.
Л. Л.: В конце прошлого века и в начале нашего часто в книгах, в тексте или на полях писали слово «sic» с восклицательным знаком. Почему?
Д. Д.: Это у русских меньшевиков. Оно обозначало непомерную гордыню и сектантское всезнайство, при котором все кажется так ясно, что иное мнение считается своего рода умственным уродством. Короче говоря, «sic» означало: кто не согласен – дурак.
Л. Л.: Теоретические бесноватые. Они напоминают христиан времен апостолов, которые, ни капли не смущаясь, глаголали на всех существующих и не существующих языках.
Я. С. прочел «Признаки вечности»[86]. Эта вещь написана по поводу неудавшейся попытки Я. С. бросить курить. Она понравилась Д. Д.
Д. Д.: Прежде были рассуждения и философские системы. А теперь просто регистрация увиденных вещей. И это убедительнее.
Я. С.: Да, я уже давно не могу читать философских книг, неинтересно.
Затем: О стиле в математике.
Я. С.: Я понял, что значит метод в математике: это – стиль. Таких стилей было немного, по числу великих математиков. И может даже быть такой великий математик, который не сделал никакого другого существенного открытия, кроме открытия нового стиля. Не таков ли H. М.? Я
