Еще там, в изоляторе, оставшись в одиночестве, Володя часто вспоминал Кошмарика, все его слова, то, как он вел себя, и пришел к выводу, что этот белобрысый мастер по добыче денег во время охоты на змей, по сути дела, прятался за его спиной, поставив его лицом к опасности и желая, как видно, заработать на чужом труде. Володя не терпел в людях подлости, а Кошмарик вел себя почти что подло, к тому же он ни разу не пришел узнать о здоровье того, которого толкнул на дело, закончившееся так плачевно.
— Ну, чего тебе? — грубо спросил Володя, не вставая с камня и снова повернувшись лицом к воде. Он ожидал, что Ленька ответит ему в былой нагловатой манере, но Кошмарик сказал виноватым тоном:
— Да вот, проведать пришел, как ты поживаешь. Я ж думал, что в город тебя отправили...
— Ишь ты, проведать! — усмехнулся Володя. — Катился бы ты отсюда, заботливый! Мастер-змеелов! Сам, наверно, и не пробовал до меня ни разу змей ловить, дурачка решил найти!
Кошмарик присел на соседний камень.
— Да нет, ловил... только мало. Ты, брат, не обижайся. Я ведь и сам свою вину чую, исправиться хочу. — И он полез в карман своей нарядной курточки, вытащил оттуда пачку сигарет, газовую зажигалку. С форсом выбил из коробочки сигарету, Володе протянул: — «Винстон», настоящий, будешь?
Володя не ответил и лишь отвернулся в сторону. Едва он увидел, что Кошмарик сам понимает, что провинился перед ним, былая неприязнь мгновенно оставила Володю и он снова испытывал доверие к этому свободному человеку. И чтобы разрушить напряженное молчание, Володя спросил все еще ворчливым тоном:
— Слушай, а ты не знаешь, что это за женщина, которая здесь все время ходит по берегу и плачет?
Кошмарик поначалу не сообразил, о ком Володя спрашивает, насторожился даже, но потом кивнул:
— А, так это ж Поганкина Шура! Сын ее, Мишка Поганкин, обалдуй, в мае потонул, вот она и ходит все по берегу, и стонет. Думает, что он стоны ее услышит. Чокнутая!
У Володи внутри все так и забурлило, когда он услышал пренебрежение, с которым Кошмарик рассказывал о потерявшей сына женщине. Никто из близких Володи еще не умирал, но он всегда очень живо представлял страшное горе, постигающее тех, кто терял близких. Смерть Ивана Петровича поразила его, и Володя никак не мог согласиться с тем, что он умер, и все еще находился под впечатлением этого известия, поэтому он был задет тоном Кошмарика и даже оскорблен, захотелось встать и уйти подальше от этого злого, черствого человека. Но почему-то Володя не встал и не ушел, а только спросил:
— Купался, что ли?
— Нет. — Кошмарик бросил камень в застывшую гладь озера. — Рыбу ловить пошел. Было это девятого мая, на праздник. Весна у нас холодная была, лед еще держался. Выпивши он, конечно, был, вот и полез на лед да далеко пошел, чуть ли не к острову. Мать его не пускала, а Мишка, рассказывают, все выкобенивался: «Не боись, — говорил, — я еще и не на такой лед ходил». Пошел и провалился. Слышали, что кричал он громко так, на помощь звал, неохота помирать, понятно. Но кто спасет? Далеко от берега кричал, а мужиков у нас немного, да и те, кто есть, все пьяные были тогда. Батька мой тоже... Кошмарики!
Володе стало жутко, и он спросил, желая казаться равнодушным:
— Молодой, что ли, парень?
— Лет двадцать пять. Он в пансионате банщиком работал, сауну обслуживал. Нехудая, между прочим, работенка — сам бы устроился, да не берут.
— А нашли... его? — тихо спросил Володя, пропустив мимо ушей сообщение о достоинствах работы банщика.
— Кого? — не понял вначале Ленька. — Мишку-то? Нет, не нашли. Рыбы, наверно, утопленника объели...
— Как... рыбы? — замер Володя.
— Да жрут же, говорят, они покойников. И окуни, и ерши... Если б нашли Мишку, стала бы Шура по берегу таскаться да стонать.
Володя смотрел на озеро, на остров, рядом с которым погиб молодой парень. Ему было тяжело. «Ну зачем я сюда приехал? Как хорошо было дома!» И теперь озеро казалось ему не только неприятным, но и попросту страшным.
— А что это за остров? — спросил Володя, потому что молчание становилось гнетущим и тяжелым, — Кошмарик сегодня выглядел задумчивым и скучным. — Там кто-нибудь живет?
Кошмарик длинно сплюнул в воду, точно озеро и ему было неприятно.
— У нас остров этот Ежовым называют, и никто там не живет. Кому там жить? К тому ж рассказывают о нем разное...
Володя насторожился. Конечно, разве мог этот дикий, неприветливый с виду остров внушать приятные мысли, обещать радость? И мальчику захотелось узнать, что же говорят об этом острове, а Кошмарик словно нарочно замолчал, желая, как видно, помучить Володю.
— Ну и что же говорят о нем? — как можно равнодушней спросил Володя.
— А рассказывают, — с важной небрежностью в голосе начал Ленька, — что никто еще оттуда не возвратился, если вдруг занесла его нелегкая на остров этот.
У Володи внутри что-то съежилось, сжалось, притихло.
— Как... не возвратился? Почему же это?
— А вот так и не возвратился, — подтвердил Кошмарик, очень довольный собой за произведенный эффект. — Жил здесь неподалеку от озера один старый финн. Остался он здесь, в своем доме, когда после войны другие финны к себе в Финляндию сбежали. Так вот, рассказывал он мне перед смертью (Кошмарик выделил особо «перед смертью», словно что-то важное можно сообщать только вблизи кончины), что рыбаки или кто другой, попадавшие на Ежовый остров, домой не приезжали. Лодки их потом среди озера находили... пустые лодки. А люди — как сгинули. Кошмарики!
Володя ощутил, что по телу забегали мурашки. Нет, он не боялся, — чего же здесь бояться? — просто воображение его тут же нарисовало и этих рыбаков, находящихся во власти какой-то неведомой силы, и пустые лодки, и стоны родственников пропавших людей.
— Так какая же причина? — желая казаться спокойным, спросил Володя.
Кошмарик усмехнулся и снова плюнул в воду.
— Если б знал кто-нибудь! Впрочем, разное болтают. Говорят, что после войны на Ежовом острове много всяких ловушек осталось: то ли немцы их наставили, то ли финны, то ли наши. Для обороны, в общем. Идет, например, человек, идет и вдруг в яму падает, на колья прямо — вот и отпрыгал. Но яма — это ерунда. Болтают, что наставлены там противопехотные ловушки похитрее. Представь себе проволоки колючей моток, на какой-то сильной пружине накрученной, в траве припрятанной. Идешь себе спокойно, мечтаешь, вдруг раз! — за рычажок задел, и мигом пружина срабатывает, проволока колючая распускается и тебя всего с головы до ног опутывает. Не веришь? Вот и кричи потом «мама» — никто тебя не услышит, а если даже и услышат, так на помощь не придут, побоятся. А через неделю от тебя один чистенький скелет останется — рыжие лесные муравьи мясо твое по кусочкам разнесут. Сколько, говорят, скелетов на острове уже нашли... Кошмарики!
