От слова «депрессивно» психиатр напрягся, и я тоже. Но потом он, видимо, решил, что я употребила его в переносном смысле, и мирно поинтересовался, не намерена ли я повторить свой подвиг, если опять «навалится». Я заверила его, что ни в коем случае, стараясь не переборщить с «голубым глазом».
Я с удивлением поняла, что эта тонкая игра, грубая ложь под изящной маской чистой правды доставляет мне удовольствие — хотя я всегда испытывала неловкость, если вынуждена была врать.
Психиатр посмотрел на меня задумчиво, пожевал губу, черкнул несколько слов в карте и ушел, пожелав скорейшего выздоровления.
Ближе к вечеру пришел Никита.
— Завтра тебя перевезут в палату. Обычную, не психиатрическую. Отдельную — я договорился.
— Ты возьми у меня из кошелька карту, сними деньги сколько надо.
— С этим потом разберемся, — нахмурился Никита. — Тебе не кажется, что нам надо поговорить?
Я легла поудобнее — сразу же закружилась голова, в ушах зазвенело, подступила дурнота. Я глубоко вдохнула и посчитала до десяти.
- Скажи только одно — ты… меня бросил?
— Нет.
Короткое, как точка в морзянке.
— Тогда… Тогда я расскажу тебе все, но не сейчас. Пожалуйста.
— Хорошо.
Тире из морзянки. Он не смотрел на меня — разглядывал то кардиомонитор, то капельницу.
— Я всегда, с самого начала знал, что ты мне врешь. Ну, не врешь, а просто не говоришь правды. Что-то тебя мучило все время, не давало покоя.
— Пожалуйста, Никита, я расскажу, но только не сейчас. Все расскажу.
«Все? И про «погремушку»?» — похоже, глумливая тварь ожила вместе со мной. Захотелось потрясти головой — долго и сильно, чтобы выгнать ее. Дурнота подкатила еще сильнее.
— Ты так и не нашел Костю? — спросила я, отдышавшись.
— Нет, — он наконец посмотрел на меня. — Я ему позвонил сразу, как тебя нашел. Вызвал «скорую» и позвонил. Мобильный недоступен, на домашнем автоответчик. Оставил сообщение, но он так и не перезвонил — ни в тот день, ни на следующий. Тогда я взял твои ключи и поехал к нему — мало ли что могло случиться. Дома — никого, сообщение не прослушано. Видно, что он собирался куда-то, но спокойно, не в спешке. Спросил соседку, она сказала, что не видела его несколько дней, а до этого встретила во дворе — садился в машину с девушкой. Как она выразилась, просто ужас какая красивая.
— Почему я не удивлена? — пробормотала я. — Но вообще-то обидно. Мог бы и предупредить. Координаты какие оставить.
— Может, поехали куда-нибудь отдыхать, не хотели, чтобы их беспокоили?
Ну да, конечно, отдыхать. Не мог Костя надолго уехать без «погремушки» — он, так же, как и я, не мог без нее обходиться дольше нескольких дней. Неужели взял с собой? А как же девушка? Рассказал ей?
— Почему врач сказал, что мой случай необычный? — спросила я, чтобы сменить тему.
— Я не очень хорошо понял, — пожал плечами Никита и взял меня за руку. — Но, кажется, дело в том, что от кровопотери обычно умирают в сознании. Вроде как организм отключает периферию, но до последнего защищает мозг.
— Да ладно! — не поверила я. — Костя в обморок хлопается каждый раз, когда кровь из вены сдает.
— Не путай мелкое с мягким. Когда кровь сдают, обморок обычно бывает от спазма сосудов. Или от вида крови. К тому же обморок — это не кома. А при такой кровопотере, как у тебя, и при полной отключке стопудово не выживают.
А я и не выжила, пробежала, точнее, проползла вялая мысль. Я умерла. По-настоящему умерла. Но почему-то вернулась обратно. И что мне теперь с этим делать?
«Как что? Теперь ты знаешь, что от жизни надо брать все. Рая нет, ада нет. Хоть в затворе с четками сиди на хлебе и воде, хоть не вылезай из оргий — конец один: пыльная травяная гора и одиночество навечно. Но оргии — это все-таки повеселее будет, не так ли?»
— Заткнись! — прошипела я.
Никита посмотрел на меня, приподняв брови.
— Прости, я не тебе.
— А кому?
— Своим мыслям. И не смотри на меня так, — я закрыла глаза, чтобы не встречаться с его изучающим взглядом. — Ты сейчас наверняка думаешь, что психиатр поторопился, да?
— Нет. Я тоже иногда ругаюсь со своими мыслями. И не только с ними, например, еще с ноутбуком, с холодильником, чайником, зубной щеткой. Мне просто интересно, что же такого эдакого они тебе говорят, если ты с ними так невежлива.
— Кто? Холодильник и чайник? — попыталась отшутиться я.
— Нет, твои мысли. Впрочем, ты не обязана отвечать. Не хочу вторгаться в твои… в твою прайваси.
— Я же сказала: все расскажу, только не сейчас.
Голос промолчал, но я вдруг снова почувствовала это непривычное, изысканное удовольствие от лжи. Это было похоже… да, пожалуй, это было похоже на мое отношение к маслинам. Я очень их не любила, но время от времени приходилось немного съедать — не выковыривать же, например, в гостях из салата. И как-то раз в этом противном солено-маслянистом вкусе с настырным послевкусием я почувствовала очень тонкий и очень приятный оттенок. Как будто прозвучал наконец звук, разбудивший резонансом молчавшую до сих пор струну. Как будто… но нет, лучше остановиться и воздержаться от слишком уж интимных сравнений. С тех я могу запросто съесть целую банку маслин и посмотреть по сторонам — нет ли еще.
На следующий день меня действительно перевели в общую терапию — или как там это называется. Свободной одноместной палаты не нашлось, но соседка, худосочная, похожая на синицу девушка по имени Лиля, мне совсем не мешала. Большую часть суток она спала, а когда просыпалась, ставила себе на живот ноутбук и смотрела кино, спрятав звук в наушники. Это меня более чем устраивало. Разговаривать не хотелось. Даже с Никитой.
Он приходил сразу после утреннего обхода и проводил со мной час-полтора. Сидел рядом, рассказывал что-то нейтрально-забавное или просто молчал, держа за руку. Я делала вид, что дремлю. Или на самом деле дремала. И старательно гнала мысли о том, что же буду ему рассказывать, когда наконец наступит это самое «позже».
От Кости по-прежнему не было никаких вестей, это беспокоило. Я решила, что, если он не объявится до момента моей выписки, первое, что сделаю, — прямо из больницы поеду к нему и проверю, где «погремушка». Я скучала по ней, если можно было назвать мои ощущения этим словом. Закрывала глаза и видела ее, чувствовала запах ночных фиалок (я вспомнила — бабушка называла их любками), слышала звон колокольчиков, ощущала тепло и покалывание в пальцах. Все мои чувства, кроме вкуса — может быть, потому, что в голову не пришло лизнуть ее? — томились и изнывали без нее. Я даже не пыталась притвориться, что судьба брата волнует меня больше. «Погремушка», без сомнения, беспокоила сильнее.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
