Но два его последних поступка сильно поколебали решение Валентины Петровны. Поступок первый – его выходка на вокзале, когда он Галочке отказал от дома. И сейчас – отношение к ее больной дочери.
У самого Луи было двое детей от первого брака. Они давно выросли, создали собственные семьи, родили своих детей, то есть внуков Луи, но с ним самим отношений не поддерживали. На Рождество открытка и звонок в день рождения. Может, это, конечно, считается нормой на Западе? Валентина так не считала.
Она позвонила соседке, попросила в долг денег, вызвала «скорую помощь» и повезла дочь в больницу. Луи смотрел на все эти манипуляции будущей супруги чуть ли не с ужасом. Валентине даже показалось, что если бы не дочь, он бросился бы на нее с кулаками. На лице его было выражение ярости: дрожащие губы, покрасневший от гнева лоб, раздувающиеся ноздри и злые глаза.
«Надо же, – отметила про себя Валентина, – когда он в гневе, глаза у него становятся белесыми, почти бесцветными, стеклянными. Я и не думала, что цвет глаз может так меняться. А вот, подишь ты…»
Она с помощью медсестры вывела дочь из комнаты, но та почти не могла идти. Пришлось бежать за носилками. Олеся без сил упала в кресло, Валентина охала над ней, вспоминая то про паспорт, то про свою какую-то временную страховку. Хоть ее взять на всякий случай. Луи метался в своем гневе, как зверь в клетке, и, не говоря ни слова, – стеснялся, видимо, медсестру, – то краснел, то бледнел. Потом не выдержал, ушел в сад.
А Валентина с Олесей уехали. Валентина решила, что навсегда. Нет, она, конечно, еще возвращалась и даже жила какое-то время у Луи в доме, но выбор в пользу разрыва отношений был для нее очевиден и окончателен.
Через ту же соседку она продала свои украшения. Дешево, конечно, а что делать?
Олесю продержали в больнице десять дней. Диагноз так и остался под вопросом. Думали, что это была инфекция, но анализы оказались в норме. Температуру сбили, прокапали препараты. При обследовании посоветовали обратиться к психотерапевту.
Она более-менее пришла в себя. Уезжать сразу не захотела. Вдвоем с матерью они нашли работу. Благо Валентина Петровна хорошо знала язык да и знакомых у нее было много в Риме. Олеся проработала два месяца и вернулась. А Валентина уезжать никак не желала. Она все пыталась закрепиться в вечном городе, в милой ее сердцу Италии. И это ей удалось.
С Галей связь была утрачена. И обе они – и Олеся, и Валентина Петровна – чувствовали свою вину перед ней, и эту болезненную тему в своих разговорах не затрагивали.
Галя порой ужасалась тому положению, в котором оказалась. И хотя она смогла устроиться на работу, но прекрасно понимала, что все это временно и нестабильно. Связь с домом была крайне скудной. Паолина, конечно, разрешала пользоваться телефоном, но поскольку это не было дешевым удовольствием, а Галя еще толком ничего не заработала, то звонки записывались в счет долга.
Дома о ней, естественно, волновались, однако сами справлялись запросто, чему Галя, честно говоря, была искренне удивлена. Но муж был настроен вполне позитивно. Сын – у матери в деревне. Он – вечерами на работе. Все нормально, все по-прежнему. Скучают они, конечно, по ней, а так все хорошо.
Галя никак не могла понять, как ей быть дальше. Ждать решения от Сашки не приходилось. Он и в более привычных и комфортных ситуациях отмалчивался и скорее подчинялся решению супруги, чем проводил свою политику в жизнь. А уж в таких форс-мажорных обстоятельствах он вряд ли бы что-то дельное предложил. И все же Галя спросила:
– Саш! А как нам дальше-то?
Он замялся, задумался ненадолго, а потом выдал свое привычное:
– Я даже не знаю. Ты смотри сама. Тебе же виднее. Мне-то не с чем сравнивать. Это у тебя есть видимость альтернативы. Здесь все глухо. Ничего нового. Никаких улучшений. А что там? Разве я знаю.
– Ладно. – Она ничего другого и не ждала. – Будем думать. Пока поработаю немного, до конца лета хотя бы, а там посмотрим.
Галя никогда не считала своего мужа подкаблучником. Да и был ли он им? Трудно сказать, да и не важно это, наверное. В самом деле, что он ей сейчас может предложить? Она оказалась в ситуации, когда именно ей придется брать ответственность за всю свою семью.
Вариантов дальнейшего существования ей виделось немного. Можно было, поработав пару месяцев, вернуться домой. Как, собственно, изначально они с Олесей и собирались сделать. Возможна была и длительная работа. Галя понимала, что хозяев она устраивает, что с детьми у нее наладился хороший контакт. Только как она одна, без своих?
А что, если их попробовать вытянуть в Рим? Стоп! Куда вытянуть? Кому они здесь нужны? У них нет денег даже на билет, где уж им на жизнь найти? Какую работу подыскать для Сашки?
Одни вопросы. И ни одного ответа. А потом она подумала: надо отпустить свои мысли, волнения, переживания. Ведь зачем-то оказалась она здесь? Каким таким странным, непостижимым образом она остается в чужой стране? Стране, о которой никогда не думала, ничего толком не знала и уж совершенно точно не представляла местом своей эмиграции.
Она, скромная школьная учительница из далекой украинской глубинки, – и вдруг в Риме!
Постепенно ее итальянский закрепился, пополняясь новыми словами, превращаясь из примитивного в насыщенный. Постепенно она приучила себя читать журналы и газеты, поначалу понимая лишь отдельные слова, а со временем находя смысл в прочитанном. Деткам – своим подопечным – она читала сказки тоже на итальянском. Пробовала было на английском, но они большой объем на иностранном языке не воспринимали. Перешли на их родной язык. Сначала Галя читала очень медленно и с ошибками, чему дети были несказанно рады и потом некоторое время необидно передразнивали няню, вспоминая те или иные огрехи в чтении или в произношении. А она им предложила несколько слов на русском: «Жили у бабуси два веселых гуся», и даже на украинском: «Ты ж мени пидманула».
Но это втайне от хозяйки. Так – развлечение.
Зарплата первого месяца почти вся ушла на оплату счетов, покупку предметов гигиены и хорошего крема для лица. Кожа почему-то сохла ужасно. То ли жара забирала влагу, то ли переживания таким образом сказались на Галине, только она с ужасом заметила обострившиеся морщины, скорбные складки, серость кожи. А ведь она совсем еще молодая! Подумаешь, тридцать три! Разве это возраст для женщины?! Даже не расцвет. Преддверие истинной женственности! Ожидание счастья! Хотя какое тут счастье? До счастья ли? Ей бы выжить!
Вон первые седые волосы появились. Так не годится. Со следующей зарплаты – краска для волос, крем для тела. Да, дорого! Пусть! Невозможно запустить себя, немыслимо! Вон Сашка ее, несмотря на то что мужчина, а как следит за собой! Руки бережет, ухаживает даже за ними. Стрижка у него всегда свежая, чисто выбрит, надушен. Ему Галя на все праздники – то парфюм, то дезодорант, то бесцветный лак для ногтей. Ему – да! А себе? Еще и похудела. И оказалось, что худоба совсем ей не к лицу. Не красит ее. Платье то свое, леопардовое, примерила как-то: со спины как девочка: попа крутая, ноги стройные. А спереди – нет, не очень. Шея сморщилась, грудь утратила упругость. Нет-нет, так нельзя! И мысленно к планируемой покупке краски для волос приплюсовала витамины. Все, решено, со следующей зарплаты.
