Это расстояние можно преодолеть за считанные секунды. Но очередная ракета высветила набережную, и гитлеровцы нас обнаружили.
Тут заработали их пулеметы. Завизжали, зарикошетили пули, веером рассыпаясь по воде. Посылаю связного к мосту, чтобы ускорили выход на берег.
Мы тоже ответили огнем, ударили наши и с другого берега. Немцы освещают набережную ракетами. Но этот свет помогает и нам. Неподалеку замечаем разбитую грузовую машину и танк.
Часть взвода, поддержанная огнем, доползла к этим укрытиям. Прячась за ними, наметили места, куда следовало ворваться. До ближнего разрушенного дома — метров двадцать...
По-пластунски ползем к обломкам стены. Нас чуть больше десяти. Изготавливаемся к решающему броску, не выдавая своего присутствия. Пусть думают, что мы на прежнем месте. Едва очередная ракета погасла, как вся группа стремительно бросилась к дому.
Несколько секунд — и мы у стены. В разбитые окна летят гранаты. Прорываемся в дом. Остальная часть взвода спешит на помощь. А наша группа, отбив у противника несколько комнат внизу, стала подниматься по разбитым лестницам.
Враг пытается сбросить нас вниз. Завязался упорный бой. Те, у кого кончались боеприпасы, брали немецкие автоматы. Бойцы расширяли плацдарм. В дом пробрались другие товарищи, и наши силы стали увеличиваться.
Со второго этажа кто-то заметил бегущих по двору людей. Свои? Чужие?
— Кто там? — крикнули мы.
В ответ — треск автоматных очередей.
— Гранаты! — командует сержант Зуев.
Штурмовые группы, словно весенние ручьи, текут, текут, текут, захватывая все новые участки.
Безысходность берлинского гарнизона была очевидной, но сопротивление не ослабевало. Более того, ближе к центру оно усиливалось, будто сжималась огромная пружина. Гитлер приказал ставить под ружье всех, кто способен держать оружие в руках. Так создавались отряды «фольксштурма», в которые были мобилизованы все мужчины, вплоть до шестнадцатилетних подростков. Из юнцов создавались отряды «гитлерюгенд».
Однажды мы столкнулись с таким отрядом.
Подбегает ко мне рядовой первого отделения Чебодаев, докладывает:
— Товарищ младший лейтенант, там за поворотом улица перегорожена баррикадой!
Поднялись на четвертый этаж.
Так и есть: улица перекрыта двойной стеной из досок, а между ними — мешки с песком. Устроены бойницы. За баррикадой несколько минометов. Бегают какие-то люди в необычной форме с красными повязками на рукавах.
Командуют офицеры. Фигурки торопливо снуют в дом и обратно, подтаскивая к минометам ящики с минами. Как потом выяснилось — «гитлерюгенд».
В тюрьме Моабит
Гитлеровцы несли большие потери. Но и у нас мало оставалось солдат во взводах. 674-й стрелковый полк, которым командовал подполковник Дмитрий Алексеевич Плеходанов, отвели во второй эшелон. После гибели майора Твердохлеба батальоном стал командовать капитан Василий Давыдов. Все мы ждали пополнения. И вот 28 апреля, как только стемнело, наш батальон повели в неизвестном направлении. Подошли к большому зданию. Через ворота — во двор. Мы знали, что это тюрьма Моабит.
Передали приказ: «Офицеры — к комбату!»
Капитан Давыдов сообщил, что здесь получим пополнение. При этом добавил:
— Эти люди бо́льшей частью состоят из пленных советских граждан.
Нас с Николаем Досычевым повели внутрь тюрьмы. Там было слабое освещение. В коридорах и бывших казематах сидели и стояли люди в военной форме. Однако воевать никому из них не приходилось. Накоротке научились обращаться с оружием и стрелять из него. Они хотели отомстить гитлеровцам за пережитое на чужбине.
Мы привели новых солдат во взвод. Объяснили, кто в каком отделении.
Рядовой Чебодаев
Батальоны 756-го стрелкового полка нашей 150-й стрелковой дивизии, захватив мост через Шпрее, завязали упорные бои за овладение домами на другом берегу.
Гитлеровцы оборонялись упорно. Да это и неудивительно: недалеко отсюда стояло огромное здание министерства внутренних дел Германии — дом Гиммлера. От него до рейхстага — рукой подать.
На помощь воинам 756-го стрелкового полка был брошен наш пополненный батальон. Первый взвод ворвался в один из домов, и завязался бой с обороняющимися гитлеровцами. Для наших молодых солдат это был первый бой.
Я бегом спускаюсь по лестнице, соединяющей этаж с подвалом.
Едва оказался в длинном коридоре, вижу: впереди бежит немецкий офицер, а за ним Чебодаев. Был во взводе такой отважный, отличный стрелок. Охотник из Хакасии. Он обладал завидным хладнокровием. Но на этот раз пришлось его отчитать. Без скидки на войну. Отстреливаясь из пистолета, нацист несся к пролому в стене. Я кричу Чебодаеву: «Стреляй!» Мне этого делать нельзя, могу поразить своего. А Чебодаев и не думает подымать оружия.
Я решил, что у солдата кончились патроны. До пробоины оставалось несколько шагов. Вот преследуемый уже взбегает наверх по кирпичам. А там — улица. И в тот самый момент, когда фашист подбежал к пролому, Чебодаев, едва вскинув карабин, выстрелил. Офицер застыл на месте и, схватившись руками за грудь, повалился на пол. К нему подбежал Чебодаев. Я закричал на него:
— Ты что делаешь, а? Да ты как посмел подставлять себя под пули! Почему сразу не стрелял? Он мог тебя убить еще вон там!
Мне нужно было, чтобы солдат понял бессмысленность своего поступка. А Чебодаев уставился на меня немигающими глазами. Смотрю на его спокойствие, и точно меня обезоружили. Не знаю, что ему такое сказать.
— Запрещаю тебе так безрассудно лезть на смерть, понял?
Чебодаев на ломаном русском языке совершенно серьезно отвечает, пожимая плечами:
— Не понял, товарищ командыр...
Теперь я не понял, чего он не понял.
— Хотел я плен брать немецкий офицер. А он стрелял — не страшно. Ему страшно, а потому глаз плохо видит. Метко не мог стрелять, понимаешь, командыр? Видел его глаза? Э-э, — произнес Чебодаев непонятное для меня это «э» и взял карабин «на ремень».
Зло стало проходить. Но не отступаю:
— Смотри, — говорю ему. — «Глаз плохо видит». Брось дурить, не тайга тут. Этот зверь с оружием.
А бой продолжался. После я узнал, что мы сражались в доме швейцарского посольства в Германии.
В доме Гиммлера
Дом Гиммлера был взят штурмом 29-го апреля. За его овладение сражались наш 1-й стрелковый батальон капитана Василия Давыдова и батальон соседнего, 756-го стрелкового полка капитана Неустроева.
Рано утром по дому Гиммлера был произведен короткий артналет. Это здание стояло вблизи только что очищенного от гитлеровцев швейцарского посольства.
Лейтенант Греченков крепко пожал мне руку — «на дорогу». Но едва мы пошли в атаку — из дома Гиммлера по нам открыли сильнейший огонь из стрелкового оружия. Откуда-то издали стали долетать мины. Заградительный огонь заставил залечь наших бойцов за разбитыми машинами, в развалинах зданий, в воронках.
Громадное здание ожило огневыми точками всех шести этажей. Создалась тяжелая обстановка. Пули жужжат, рикошетят от камней мостовой, высекая искры. Казалось, невозможно продвинуться ни вперед, ни назад. И все-таки улавливали нужный момент — успевали преодолевать два, три метра и снова укрывались. За нашими спинами захлебывались пулеметы, поддерживая нас огнем.
Бойцы взвода лейтенанта Кошкарбаева первыми ворвались в здание. Взводы лейтенанта Лушкова и мой решительным броском преодолели двадцать метров. Штурмовые группы и отделения стали проникать внутрь дома. Группа сержанта Лосева, ворвавшись в коридор, встретила настолько яростное сопротивление, что вынуждена была отступить на улицу. Отделение сержанта Зуева проникло в одну из комнат, «обработав» ее предварительно гранатами. Эта большая комната была загромождена опрокинутыми шкафами, сейфами, столами. Ворвавшиеся воины увидели несколько убитых гитлеровцев и одного живого. Рослый крепкий солдат Демьян Добрянский выбил из рук немца автомат и погрозил ему увесистым кулаком. Тот понял намек и, выдавливая улыбку, забормотал:
— Я, я! Гитлер капут!
— Так-то понятнее! — усмехнулся Добрянский.
За опрокинутым сейфом лежали заряженные фаусты. Отделение Зуева закрепилось здесь надежно. Вскоре Зуев выскочил с фаустом на улицу и, подбежав к двери, выстрелил по ней из трофейного оружия. Сильный взрыв упругой волной выкатился из коридора. Туда вторично устремилось отделение Лосева. Этот фауст начисто разметал баррикаду, перегородившую коридор. Несколько ее защитников упали замертво, а ручной пулемет превратился в кусок искаженного металла. В отвоеванную часть здания проник весь взвод.
Николай Досычев во главе штурмовой группы пошел вперед. Взрывы гранат и фаустов трясли дом. В ушах стоял звон, приходилось не говорить, а кричать.
