Именно поэтому, объяснял молодому Рагнару, будущему конунгу, старый учитель Фроди, сыны земли фиордов ставят своих женщин наравне с мужчинами. В отличие от многих других народов, что делают из них рабынь и затворниц. А у рабынь не рождаются сыновья-герои, как на осине никогда не вырастут желуди. У рабынь рождаются дети с рабством, въевшимся в кровь. Отсюда и получается, что другие народы вырастают слабыми, а дети Одина яростными и сильными. Как может быть иначе, грозно вопрошал, помнится, Длинный Язык, шмыгая вечной каплей на огромном, багровом, как закатное солнце, носу…
Словом, каждый из богов и богинь искусен и непревзойден в своем деле. И вместе они следят за порядком на небе и ниже. Оттого все в мире происходит правильно и в свой срок. А как может быть иначе? Порядок не приходит сам по себе, без неустанного догляда за ним. Это только всеразрушающий хаос способен вырасти из ничего, как плесень вырастает на старом хлебе, утверждал Фроди, и Рагнар потом долго думал над его словами…
Да, понял наконец он, когда повзрослел, без богов в мире порядка бы не было, сами люди даже хлебную лепешку не могут разломить пополам, чтоб при этом не обидеться друг на друга…
* * *
Тогда же Рагнар узнал, что когда-нибудь закончится время Асгарда. Далеко в грядущем, так далеко, что представить нельзя…
Когда-нибудь, говорят предания, и для темного хаоса наступит благодатное время. Вырвется он из узды, как горячий конь. Первым предвестником его наступления станут многие войны между своими, когда брат пойдет с железом на брата, а сын на отца. Потом наступит нескончаемая лютая зима Фимбульветр, зима великанов. Три года будет тянуться она, и ее морозы будут вдвое сильнее обычных, а ветры мощнее втрое. Не только люди начнут замерзать от этих морозов, коснутся они даже богов и богинь. Но это будет только начало конца.
Затем один из небесных волков, порождение Ведьмы Железного Леса, проглотит солнце, а второй — сожрет месяц. Звезды без пастуха разбредутся с неба, и останется мир во тьме. От страшного сотрясения на земле начнут рушиться горы и лопнут путы, держащие чудовищного волка Фенрира. В море перевернется Мировой Змей Ермунганд, и воды хлынут на сушу, смешанные с его ядом. Подхваченный гигантской волной, из Муспелля, огненного мира, где томятся духи клятвопреступников, подлецов и трусов, выплывет гигантский драккар Нагльфари. Кормовое весло на нем будет держать сам Локи Коварный, а грести — бессчетное войско мертвых. Сурт Черный, самый главный из пеликанов, тоже выведет свою исполинскую рать на приступ Асгарда, размахивая огромной палицей, высотой в четыре сосны.
Ассы все увидят издалека. Призывно зазвучит рог Хеймдалля Стража, и Один в золотых доспехах выведет навстречу наступающему злу свое войско богов и эйнхериев. Именно за этим век от века собирает он в своих чертогах непобедимое войско героев, честной смертью в бою доказавших всем свою доблесть.
Великая битва начнется на земле и на небе. Один одолеет волка Фенрира, но и сам погибнет от ран. Тор победит Мирового Змея, но тоже умрет от его разъедающего яда. В схватке с Черным Суртом найдет свою смерть Фрейр Плодородный. Тюр Отважный схватится с гигантским псом Гармом, а Хеймдалль — с Локи Коварным, и все они уничтожат друг друга. Весь Асгард погибнет в пламени, разожженном Суртом Главой Великанов. Черный Сурт и сам в злобе своей погибнет от своего же пламени.
Многие умрут, конечно. Дракон Нидхегг потом будет глодать трупы и тоже обожрется до смерти. Но некоторые останутся. Уцелеет Видар, останутся в живых сыновья Тора Моди Сильный и Магни Смелый, сохранив для себя молот отца. Земля снова поднимется из воды, и вновь засияет над миром солнце, ибо Соль-Солнце еще до гибели Асгарда родит дочь, не менее прекрасную, чем она сама. И уцелеют в Мидгарде два человека, мужчина Ливтрасир и женщина Лив. Они дадут начало новому человеческому роду, который вновь расселится по земле.
Этому суждено случиться, и это когда-нибудь произойдет. Все повторяется в этом мире. Вечной остается только ратная слава, знал Рагнар, и знали все воины земли фиордов. Только тот, кто будет храбро сражаться в последней битве, сможет увидеть новый Асгард…
10
Я, Кутря, сын Земти, сына Олеса, расскажу, как мы шли по лесу на подмогу родичам. Хотя какая теперь может быть подмога? Слезы, а не подмога. Карина-плакальщица, седовласая богиня скорби, да Кручина-печальница — вот кто теперь подмога. Старый Корень, которого мы нашли в лесу умирающим, рассказал, что свей посекли родичей. Нам оставалось только искать уцелевших. Кто остался, кто умер — иди и загадывай…
Шли друг за другом, след в след. Наши родичи, привычные с малолетства к охоте, умеют ходить по лесу тихо, не оставляя следов, не тревожа духов лесных, не нарушая покоя зверей и птиц. Только изредка брякала на шагающих мужиках ратная сбруя, постукивали, цепляясь за ветки, ножны мечей, древки копий или топорища. Лес, тоже привычный к нам, не обращал внимания на наш безмолвный шаг. Жил своими хлопотливыми летними заботами, жужжал пчелами, шелестел листвой, играл с ласковыми лучами Хорса, нанизывая их на ветки и хвою.
— И какой твой замысел, мой хороший? — вдруг спросила Сельга.
Я вздрогнул. Погруженный в свои невеселые размышления, я не заметил, как она догнала меня. Скосил глаза. И растаял, конечно, глазами и духом, как тает под весенними лучами последний, ноздреватый снег.
Зарница моя…
Она была в своей обычной рубахе, стройный стан перехвачен наборным кожаным поясом. Через плечо — лук, на поясе — нож, колчан со стрелами и небольшой меч с ромейским узором на рукояти, как раз впору легкой женской руке. От ходьбы она раскраснелась, черные мягкие полосы играли крупными волнами, пронзительно-синие глаза смотрели на меня весело.
Так бы и съел ее всю! Или, что еще лучше, смотрел бы бесконечно в глаза, как ива у берега смотрит в омут. В таких глазах и утонуть не жалко…
— Что делать думаешь, милый, куда ведешь мужиков? — еще раз спросила она.
Милый… Обычное вроде слово, а как звучит, если ее голосом… Чародейка моя! До сих пор не пойму, как она уговорила меня взять ее с собой на мужское дело? Может, все-таки отправить назад, пока недалеко ушли?
Силясь сохранить строгий вид, приличествующий старшему, я нахмурился. Задумчиво почесал нос, скрывая под пятерней радостную улыбку, против воли растекающуюся от одного ее взгляда.
— Замысел, говоришь? — переспросил ее. — А какой тут может быть замысел? Найдем родичей, что уцелели в сече. Дальше видно будет. Там уж как доведется. Может, и головы придется сложить, кто знает…
