— Видите, — сказал мне Гораций, кланяясь с вежливой улыбкой, — что мое желание встретить вас равнялось вашему, потому что мы оба опередили назначенный час.
— Я сделал сто лье в одни сутки, чтобы иметь эту честь, граф, — отвечал я, кланяясь в свою очередь, — вы видите, что за мной нет остановки.
— Я предполагаю, что причины, заставившие вас так быстро приехать, не такая тайна, которую я не мог бы услышать. И хотя желание мое узнать вас и пожать вам руку побудило бы меня совершить подобную поездку еще быстрее, но я не думаю, что подобная причина заставила вас оставить Англию.
— И вы думаете справедливо, граф. Повод гораздо более важный — благополучие семьи, честь которой едва не скомпрометирована, было причиной моего отъезда из Лондона и прибытия в Париж.
— Выражения, употребляемые вами, — заявил граф, кланяясь опять с улыбкой, которая становилась более и более язви тельной, — заставляют меня надеяться, что причиной этого воз вращения не было письмо госпожи Нерваль, в котором она уведомляла вас о предполагаемом союзе между вашей сестрицей и мной.
— Вы ошибаетесь, — возразил я, кланяясь в свою очередь, — я приехал единственно для того, чтобы воспротивиться этому супружеству, которое не может состояться.
Граф побледнел, и его губы сжались, но почти тотчас лицо его приняло обычное спокойное выражение.
— Надеюсь, — сказал он, — что вы оцените то хладнокровие, с которым я слушаю ваши странные ответы. Это хладнокровие есть доказательство моего желания сблизиться с вами, и это желание так велико, что я имею нескромность продлить исследование до конца. Окажете ли вы мне честь, милостивый государь, сказать, какие причины с вашей стороны могли стоить мне этой слепой антипатии, выражаемой вами так открыто? Поедем рядом, если хотите, и продолжим разговор.
Мы поехали шагом, внешне выглядя как друзья, которые прогуливаются.
— Я слушаю вас, — продолжал граф.
— Сначала, граф, позвольте мне, — ответил я, — исправить ваше суждение о мнении, которое я имею о вас. Это не слепая антипатия, а рассудительное презрение.
Граф привстал на стременах, как человек совершенно выведенный из терпения, потом, приложив руку ко лбу, сказал голосом, в котором трудно было заметить малейшее волнение:
— Подобные чувства довольно опасны для того, чтобы питать их, в особенности объявлять о них, совершенно не зная человека, внушившего их.
— А кто вам сказал, что я совершенно не знаю вас? — отвечал я, смотря ему в лицо.
— Однако, если память не обманывает меня, я только вчера встретился с вами в первый раз.
— Но случай или, скорее, Провидение нас уже сближали. Правда, это было ночью, когда вы не видели меня.
— Помогите моим воспоминаниям, — сказал граф, — я очень туп при разгадывании загадок.
— Я был в развалинах аббатства Гран-Пре ночью с 27 на 28 сентября.
Граф побледнел и положил руку на чехол с пистолетами; я сделал то же движение, и он заметил его.
— Что же дальше? — спросил он, тотчас опомнившись.
— Я видел, как вы вышли из подземелья, закопав ключ.
— И что же вы решили вследствие всех этих открытий?
— Не допустить убийства Габриель де Нерваль, так как вы стремились убить Полину Мельен.
— Полина не умерла? — вскричал граф, останавливая лошадь и забыв на этот раз свое адское хладнокровие, не оставлявшее его ни на минуту.
— Нет, Полина не умерла, — отвечал я, останавливаясь в свою очередь. — Полина живет, несмотря на письмо, которое вы написали ей, несмотря на яд, оставленный вами, несмотря на три двери, которые вы заперли за ней и которые я отпер ключом, закопанным вами… Теперь вы понимаете?
— Совершенно! — воскликнул граф, протягивая руку к одному из пистолетов. — Но вот чего я не понимаю: как вы, владея такими тайнами и доказательствами, не донесли тотчас на меня?
— Это оттого, что я дал священную клятву и обязан был убить вас на дуэли, как если бы вы были честным человеком.
Итак, оставьте в покое ваши пистолеты, потому что, убивая меня, вы можете испортить дело.
— Вы правы, — отвечал граф, застегивая чехол для пистолетов и пуская лошадь шагом. — Когда же мы деремся?
— Завтра утром, если хотите, — ответил я, также опуская поводья у своей лошади.
— Где же?
— В Версале, если место вам нравится.
— Очень хорошо. В девять часов я буду ожидать вас у Швей царских вод с моими секундантами.
— С Генрихом и Максом, не правда ли?
— Разве вы имеете что-нибудь против них?
— То, что я хочу драться с убийцей, но не хочу, чтобы он брал себе в секунданты обоих своих соучастников. Это должно происходить иначе, если позволите.
— Объявите свои условия, — сказал граф, кусая губы до крови.
— Так как нужно, чтобы наше свидание осталось тайной для целого света, какое бы следствие оно не имело, мы выберем себе секундантов из офицеров Версальского гарнизона, для которых мы останемся неизвестными. Они не будут знать причины дуэли и станут присутствовать только, чтобы предупредить обвинение в убийстве. Вы согласны?
— Да… Теперь ваше оружие?
— Так как шпагой мы можем нанести какую-нибудь жалкую царапину, которая помешает нам продолжать дуэль, пистолеты мне кажутся предпочтительнее. Привезите свой ящик, я привезу свой.
— Но, — возразил граф, — мы оба с оружием, условия наши высказаны, для чего же откладывать до завтра дело, которое можем кончить сегодня?
— Я должен сделать некоторые распоряжения, для которых эта отсрочка необходима. Мне кажется, что в отношении к вам я вел себя таким образом, что могу получить это позволение. Что же касается страха, испытываемого вами, то будьте совершенно спокойны; повторяю: я дал клятву.
— Этого достаточно, — отвечал граф, кланяясь. — Итак, завтра в девять часов.
— Завтра в девять.
Мы поклонились друг другу в последний раз и поскакали в противоположные стороны.
В самом деле, отсрочка, просимая мной у графа, едва была достаточна для приведения моих дел в порядок. Возвратившись домой, я тотчас заперся в своей комнате.
Я не скрывал от себя, что удача на дуэли зависела от случая, так как знал хладнокровие и храбрость графа. Я мог быть убит. На этот случай мне нужно было обеспечить состояние Полине.
— Хотя во всем рассказанном мной я ни разу не упомянул ее имени, — продолжал Альфред, — нет надобности говорить тебе, что воспоминание о ней ни на минуту не оставляло меня.
Чувства, пробужденные во мне при виде матери и сестры, соединились с воспоминанием о ней, не причиняя ему ущерба. Я почувствовал, как люблю ее, когда, взяв перо, подумал, что, может быть, в последний раз пишу к ней. Окончив письмо и приложив к нему контракт на девять тысяч франков ежегодного дохода, я адресовал его на имя доктора Сорсея на Гросвенорсквер в Лондоне.
