— Милый, пойми, я принимаю жизнь такой, какая она есть, — мягко ответила мать. — Мне очень жаль, если это сердит тебя. Я храню память о Дот в своем сердце и каждый вечер молюсь за нее. Я ее не забыла.
Я был недоволен собой. С какой стати я разозлился?
— Ты слишком сильно любишь свою мать и не можешь смириться с тем, что она не совершенство, — как-то раз сказала Элен. — Все мальчики проходят эту стадию, и ты должен был перерасти ее. Но ты следишь за Мейзи, словно ястреб. Стоит ей сделать малейшую ошибку, как ты бросаешься на нее.
Мы с Элен были знакомы всего три недели. Я еще не сделал ей предложение. В тот день она познакомилась с моей матерью. Я сказал:
— Если бы я злился на нее по-настоящему, она этого не выдержала бы.
— Я и не говорю, что ты злишься. Просто разговариваешь с ней резковато. Плохая привычка, дружочек. Ты не стыдишься ее, нет?
— Не говори глупостей!
— Тогда веди себя по-другому. Это выглядит именно так.
— С чего ты взяла, что я ее стыжусь?
— Твоя мать принимает мир таким, какой он есть. Она всем довольна. А тебе это не нравится. Ты думаешь, что это обывательская позиция. Знаешь, мне в голову пришла одна странная мысль. Да, я почти не знаю твою мать, но иногда бывает так, что первое впечатление о человеке самое точное. Я смотрела на нее, слушала и вдруг поняла, что с ней произошло какое-то ужасное несчастье, но она его пережила. И именно это заставляет ее принимать все. Она не боится. Знает, что сможет справиться со всем, что на нее свалится. И это придает ей… не могу найти подходящего слова. Какое-то душевное равновесие.
Хотя слова Элен показались мне немного мелодраматичными, я был искренне тронут. Тем не менее я возразил:
— Не думаю, что с ней произошло что-то ужасное. Если не считать отца и того, что случилось во Франции. Она не любит вспоминать то время. Но это едва ли можно назвать ужасным несчастьем, правда? Конечно, ей пришлось в одиночку держать пансион и воспитывать меня, но тут тоже нет ничего особенного. Впрочем, она не была по-настоящему одинокой, скорее так можно сказать о Мод.
Элен, встречавшаяся с Мод в Лондоне, ответила:
— Они совсем не похожи, правда? Даже не скажешь, что они сестры. Но я имела в виду не браки твоей матери, а что-то другое, более важное. То, что случилось намного раньше.
Ее зеленые глаза были очень серьезными. Она была так молода… Я промолвил:
— Ты что, заглядывала в магический кристалл? Я не знал, что ты обладаешь даром ясновидения.
— Это всего лишь ощущение. Я чувствую, что однажды, очень давно, с ней что-то случилось. То, что трудно выдержать. Но она выстояла и обрела мудрость. Впрочем, не знаю. Может быть, все дело в том, что я люблю тебя и хочу любить ее, потому что она твоя мать. Увидев Мейзи, я поняла, что смогу полюбить ее, и так обрадовалась, что начала говорить глупости. Ты не сердишься?
— Мне нравится, когда ты радуешься и говоришь глупости. Это делает тебя еще красивее. И я рад, что она тебе понравилась. Кажется, я слегка побаивался, что она покажется тебе слишком обыкновенной. Думаю, это влияние Мод. Она считает, что при желании Мейзи могла бы добиться большего.
— Стала бы светской женщиной? Писала романы?
— Что-то в этом роде.
Мы рассмеялись, взялись за руки и пошли от дома матери к морю. Был первый день весны, зимнее ненастье кончилось. В тот далекий солнечный день мы были очень счастливы.
Тогда моя мать еще жила в Саутенде. После рождения Тима мы возили его на лето к морю. Его ведерко и лопатка висели в коридоре на вешалке красного дерева, маленькие сандалии с подошвами, шершавыми от хождения по осколкам ракушек, стояли в ящике рядом с моими. Рано утром во время отлива моя мать водила его собирать креветок; а я, позевывая, смотрел в окно спальни, наблюдая, как они возвращаются: их лица, разрумянившиеся от крепкого соленого ветра, и голые ноги, красные от холодной воды, напоминали мне собственное детство и радостное предвкушение отведать на завтрак маленьких бурых креветок.
Когда Элен была беременна нашим вторым ребенком, она не ела ничего, кроме креветок. Мать приносила их в нашу спальню на подносе вместе с тонко нарезанным хлебом, маслом и фарфоровым чайником, хлопотала вокруг невестки, взбивала ей подушки, ставила поднос на ее выпуклый живот и смеялась, когда нетерпеливая ручка или ножка нарушала равновесие и расплескивала чай.
— Похоже, там у тебя великий спортсмен! — говорила она.
Это была девочка.
— Вы можете сказать жене, что она была очень хорошенькая, — сказала акушерка, как будто лицезрение чудесных глаз, носика, надутых губок и крошечных ноготков могло компенсировать отсутствие дыхания. Сама Элен видеть дочь не пожелала; малютку любовно держала моя мать, покрывала ее мертвое личико поцелуями и плакала. Она плакала за нас обоих; я же не мог проронить ни слезинки. Я пробормотал:
— Элен хотела назвать ее Мейзи. В твою честь.
Мать покачала головой, отвернулась и сказала, продолжая баюкать мертвого ребенка:
— Слава Богу, хоть сама Элен осталась жива, бедняжка…
Мать мечтала, что родится девочка. Прошел год; когда после смерти моего деда мы помогали Мейзи переехать в Лондон, то нашли в нижнем ящике комода с постельным бельем аккуратно упакованные крошечные платьица с розовыми лентами. Я рассердился на мать: эта находка могла причинить Элен боль.
— Она никогда ни о чем не думает! — кипятился я. Но Элен ответила:
— Ох, перестань беречь мои чувства. Она переживает не меньше нашего. Тем более сейчас, когда умер ее отец. Две смерти подряд. Думаешь, ей легко?
А я тогда вообще ни о чем не думал. В тот период моей жизни меня не интересовало, что делает, думает и чувствует мать в мое отсутствие. Я продолжал любить ее, но я вырос, вылетел из гнезда, был занят работой, женой и сыном. Тогда Мейзи была еще сравнительно молода и независима — во всяком случае, о ней еще не нужно было заботиться — и я сердился на Элен, которая настаивала, что мы должны помочь ей с переездом. Возможно, к этому примешивалась обида. Дом принадлежал не только матери, но и мне; неужели она могла забыть об этом? А что будет с Тимом, который привык бывать на море? Внезапное стремление Мейзи переехать в Лондон, чтобы быть ближе к своей овдовевшей матери, казалось мне импульсивным. Она купила домик в Боу, продала дом в Саутенде, а потом позвонила мне и сказала, что через неделю переезжает.
— Ведь все дело в этом, да? — спросила Элен. — В том, что Мейзи посмела действовать самостоятельно, не посоветовавшись с тобой и Мод!
Элен сидела над кучей вещей, которые укладывала в пахнущий камфарой сундук. Когда я был маленьким, в этом сундуке хранились мои зимние вещи: теплые носки, свитеры и серые фланелевые костюмы с короткими штанишками, которые я надевал в школу в холодные дни. Потом сундук перешел к Тиму; там хранились мои плюшевые зверюшки и настольные игры, он играл ими, когда приезжал в гости в бабушке.
