Читаем без скачивания Спасите наши души - Сергей Львов

Я могу все это без запинки сказать наизусть. Мо­литвы тоже знаю наизусть, хотя в них много непонятных слов.

Так что я вполне могу быть отличником в семина­рии. Я и был им сначала, даже повышенную стипен­дию получал, потом с повышенной сняли. Я как раз тогда снова задал вопрос про то, как понимать три­единство бога, которое невозможно себе представить.

Вот я и сейчас пишу тебе это письмо в нашей чи­тальне, а как дошел до своих сомнений, мне стало страшно, что кто-нибудь заглянет через плечо и уви­дит, о чем я пишу. Добровольский уже спрашивал, что это я сочиняю. Я сказал, что пишу учебную пропо­ведь. Кажется, он поверил...

Да, в семинарии не любят сомнений. Но я все-таки не удержался и спросил: как примирить несправедли­вости и жестокости, которые происходят в мире, с учением о божественном промысле? То есть о том, что все в мире совершается по воле бога. Значит, дети, которые мучились и погибали от голода и бом­бежек во время последней войны, тоже погибали по воле божьей? Как усмотреть в этих ужасах и в гибе­ли моего отца мудрость, милосердие и всемогущество божье? Это я спросил. Мне сказали, что люди с их несовершенным человеческим умом божественному промыслу не судьи. И еще: сомневающиеся испокон века пытаются поколебать веру именно этими наивны­ми вопросами. Но вопросы остаются вопросами, а вера стоит нерушимо. Потому она и есть вера, что в ней не все можно понять разумом. Такие сомнения нужно не рассуждениями разрешать, а смирять мо­литвой.

Я понимаю, тебе будет странно прочесть это, но я попробовал поступить так. Перестал думать и рас­суждать, начал поститься, по сто поклонов отбивал, по две-три службы подряд простаивал. Начальство радовалось, что я от сомнений перешел к такому. У нас это называется «ревность по бозе». А мне это не помогло.

А недавно у нас зашел на уроке разговор об ис­кусственных спутниках. Мы не сами его начали, а наш преподаватель пожелал объяснить, как толковать все, что связано со спутниками, в беседах с прихожанами, если они поинтересуются.

«Спутник взлетел в небо, но вернется на Землю прахом». Это, говорит он, сказать, конечно, можно, но это будет примитивно. А вот объяснение посложнее: спутник взлетел в физическое небо, которое изучает астрономия, но не в духовное, которое живет у чело­века в душе и подчиняется богу. Религия и наука — это две разные книги. В одной человек ищет знания, в другой — веру...

Знаешь, мне это объяснение понравилось, и на другом уроке я решил его развить. Урок был священ­ной истории. Я и сказал, что сотворение мира по биб­лии следует понимать символически. Тем более конец света. Нельзя же буквально представить себе, как пи­шется в библии, что небо — кожа, которая свернется в свиток, и с него упадут звезды. Этого сейчас и в проповедях никто сказать не решается: уж очень наивно. И нельзя же оспорить данные геологии и аст­рономии. Но их и не надо оспаривать: это из другой области. Но наш преподаватель этого предмета — старик упрямый и все, что написано в библии, толкует в самом прямом смысле. Опять были неприятности.

А я просто не могу скрывать свои сомнения. Это даже нечестно, по-моему.

После того, что ты рассказала, как была в церкви, я тоже пошел в церковь. Не в наш собор, где все очень торжественно, и не в семинарскую церковь, а в самую обычную, на кладбище, в такую, где мне когда-нибудь предстоит служить каким-нибудь третьим или четвертым священником. Хотя вряд ли. Кладбищен­ские церкви очень доходные, а я уже не на таком хо­рошем счету, как был вначале. В церкви отпевали. Все время, пока священник отпевал, родственники собирали между собой деньги, подходили, говорили ему что-то на ухо, он отвечал им обычным голосом, петом снова пел, а они снова собирали деньги...

Если б ты только знала, сколько в семинарском общежитии говорят о деньгах, о выгодных приходах, о том, как делится кружечный сбор, и о том, как его увеличить!

А сколько рассказов о молодом священнике, кото­рый всего лет пять, как окончил нашу семинарию, уехал с одним чемоданчиком и книгой, которую ему дали в премию на выпускном акте, а теперь у него дом, сад вишневый, машина.

Про сложное, например, про противоречия в биб­лии, я преподавателей больше не спрашиваю и с то­варищами об этом тоже не говорю. Это мало кого интересует: в приходе такие тонкости и не понадобят­ся вовсе. Но о житейском, о понятном я недавно спро­сил: как примирить требование нестяжательности, ко­торое нам постоянно повторяют в проповедях, с тем, что в церкви все время собирают с людей деньги? Один из наших практику проходил у священника, ко­торый раньше бухгалтером был. Так он ему — это ду­ховный-то пастырь! — объяснял, как книги вести, что­бы легче было доходы свои скрыть и налог недопла­чивать. Ну, прямо как мой дядька-поросятник.

Я тебе уже говорил: у нас много фискалов. Об этом разговоре донесли. Было сказано, что я заслу­живаю сравнения с непочтительным Хамом, откры­вающим наготу отца, и что если так пойдет дальше, меня могут даже и исключить. Здесь у нас не пола­гается сомневаться, здесь все сомнения гнетутся, их скрывают, чтобы про них не узнали. И Добровольский меня уже много раз остерегал.

И тут я подумал: пусть исключают! Так даже луч­ше будет. Но что тогда? Вернуться домой? Чтобы там на меня показывали пальцем? Городок у нас ма­ленький. И все уже знают, что я в семинарии. Но это не главное. Почему все-таки, когда мой отец был на фронте и от него не приходило писем, мать находила утешение в вере? А знаменитые ученые, которые ве­рили в бога? И почему христианство существует столько веков и почему сейчас столько людей ходит в церковь?

Ты можешь удивиться, что я тебе задаю эти во­просы. Разве ты на них можешь ответить? Я их не те­бе задаю, я их себе задаю. Пока что я не нашел на них ответа, но надеюсь, хотя мне очень трудно.

А мать до сих пор ждет, что я одумаюсь. Один раз даже написала: «Я даже молилась за это».

Я пишу тебе про все сразу. Как приходит на ум.

Когда у меня начались сомнения и раздумья, мне надо было звать на помощь: «SOS! SOS!»  Я только не­давно узнал, что это значит: «Спасите наши души!» А я решил, что сам все найду и сам все пойму.

И мне все чаще кажется, что я не там ищу. Море мыслей, с которыми я не могу совладать, захлесты­вает меня, и теперь я не молчу, я кричу: «SOS! Спасите наши души!»

Я не один такой. Иногда мне кажется, что здесь все не как я и я не как все. Но нет. Здесь, конечно, больше таких, как Добровольский, расчетливых карь­еристов. Есть тут и святоши. Приходишь с таким в умывалку, видишь: он под одеждой весь увешан иконками, ладанками. Таких я боюсь. А есть просто совсем темные ребята. Из каких-нибудь недавно сов­сем глухих деревень Западной Украины или Западной Белоруссии. Такой парнишка ничего-то толком не чи­тал, ни над чем не задумывался. Отец у него был свя­щенник и дед — священник, сам он пел с детства в церковном хоре, прислуживал понемногу. Так оно и пошло. Покуда у таких никаких вопросов, никаких сомнений. Но и у них сомнения появятся.

Ведь наша семинария не одна. Есть и в Ленингра­де, и в Одессе, и в Саратове, и в Ставрополе... А сколько в каждой молодых людей? А сколько их у баптистов? Нам говорили об этом. Специальную лекцию читали: «История и обличение сектантства». Очень страстная была лекция: еще бы, речь шла о конкуренте! И снова у меня возник вопрос: право­славные, адвентисты, баптисты, старообрядцы, пяти­десятники, квакеры, иеговисты. Все говорят о боге, и в то же время все ссорятся из-за бога. Неужели бог сам не может за себя постоять?

К кому обращаюсь? Не знаю. Но только «SOS! Спасите наши души!»

Ответишь ли ты мне на это письмо? Даже если не ответишь, я никогда не забуду, что ты сама ко мне приехала. Ничего не забуду, даже если мы не смо­жем быть вместе.

Не сердись, не презирай меня за то, что я тебе дал адрес «до востребования». Теперь ты знаешь, где я учусь, где я живу. Это для меня большое облегчение, что ты уже знаешь правду. Но если будешь от­вечать, пиши пока все-таки до востребования. Так будет лучше».

Несколько последних строк были тщательно зама­заны чернилами. Ася долго пыталась разобрать их. Ей казалось, что там и написано самое главное.

Она прочитала письмо раз, другой, третий. Как все-таки странно! Ведь то, из-за чего мучается Па­вел, об этом люди спорили в давно прошедшие вре­мена, о которых пишут в учебниках и исторических романах. Это все мертвое, давным-давно мертвое! Она попробовала ему ответить. Ей казалось, что она ясно представляет себе, как все нужно написать, но на бу­маге ответ не получался, хотя теперь она знала уже побольше о том, о чем писал Павел. Книги, которые ей посоветовал Вадим, не так уж скучно   читать, когда мысленно применяешь их к истории Пав­ла. Знает ли он, например, про священника Петра Мысловского, который ходил в камеры к аре­стованным декабристам и выпытывал у них фамилии участников тайного общества? Назывался священни­ком, а был жандармом в рясе и, когда декабристов осудили, получил новый чин, и орден, и даже звание члена Академии наук. Пусть-ка Павел спросит об этом священнике своих семинарских профессоров!