Читаем без скачивания Великая мать любви - Эдуард Лимонов

* явитесь в даун-таун - Нью-йоркский уголовный суд расположен в даун-тауне (нижнем городе), и Кан"л-стрит.

* * Коп - презрительное прозвище американских полицейских.

как свидетель. Дабы засвидетельствовать, что я писал не в сабвэе, но на улице - это послужит смягчающим обстоятельством.

- Что за fucking глупый русский мужик! - убежденно сказала Сэра. - Я с тобой не пойду. Если ты глуп, то вовсе необязательно чтобы и я вела себя как дура. Зачем в первую очередь, ты назвал ему свой настоящий адрес? "Сор" наверняка считает, что ты соврал, и совсем не ожидает, что ты явишься в суд, как последний идиот!

Остаток пути в миллионерский дом мы громко ругались. И придя туда (босса не было в Нью-Йорке) и поднявшись в мою комнату, мы не перестали ругаться. - Глупая жопа! - кричала она. - Беззаботный продукт капиталистического общества! - кричал я. - Побочный эффект свободы! Мы улеглись на разных кроватях. А ведь собирались делать любовь.

Я никому не сказал о том, что меня будут судить. Согласно неписаным законам поведения советского гражданина, переданным мне папочкой и мамочкой так ловко, что я даже не заметил момента передачи, я решил скрыть свой социальный позор. Линда, секретарша босса, могла дать мне ценные советы и указания по поводу судов и в частности "моего" - в даун-тауне, на Вест-Бродвее. Ее школьный приятель "извращенец", незадолго до этого вновь, во второй раз угодил в тюрьму за то, что пытался дать потрогать свой член двум малолетним школьницам. Джерри часто звонил Линде из тюрьмы. Линда, не стесняясь ни босса, ни меня, и не боясь уронить свое социальное достоинство телефонной связью с преступником, вслух обсуждала каждый разговор с Джерри. Иногда с юмором, иногда раздраженно. "Извращенец" Джерри даже стал на короткое время нью-йоркской знаменитостью: о нем написала "Нью-Йорк Пост". "Извращенец получает тюрьму, атаковав невинность!" - на первой странице объявила газета, очевидно не имевшая в этот день другой, более интересной информации... Но я не посоветовался с Линдой. Я побоялся, что повестка в суд повредит моей карьере батлера, что босс может быть уволит меня немедленно, не желая, чтобы у него служил человек, способный "уринировать" в сабвэе.

Месяц, отделявший меня от даты 17 декабря, я провел в волнении. Я разыскал среди нескольких тысяч книг босса запыленный Уголовный Кодекс Штата Нью-Йорк и попытался найти в нем мое преступление. Конкретно, мое, очевидно редкое преступление не упоминалось в пухлой книжище, но повозившись с библией законов несколько часов я догадался, что "уринирование в сабвэе" относится к категории преступлений - нарушений общественного порядка. Что я объединен законом в одну группу с агрессивными алкоголиками, драчунами и крикунами на ночных улицах, с теми кто затевает скандалы в супермаркетах, в вагонах сабвэя(!) и в автобусах.

Во вторую неделю декабря значительно похолодало. Зимнее солнце угрожающе висело над холодными ущельями улиц, как бы символизируя мое отчаянное положение. "Скоро-скоро холодная рука закона возьмет тебя за плечо, Эдвард," - думая я и поеживался.Сон мой сделался нервным, я много раз просыпался среди ночи и даже кричал во сне. Чаще всего мне снилось, что за мной в миллионерский дом являются полицейские, сажают меня в полицейский автомобиль и мчат в аэропорт Кеннеди. Автомобиль, вопя сиреной, въезжает прямо на летное поле и "cops" силой вталкивают меня в самолет. "Они меня депортируют... Депортация!", - думал я с ужасом. Орал: "Не-еееееет!" И просыпался.

Фу, какая чушь! Кто же депортирует человека за то, что он пописал на улице, или, если даже принять полицейскую версию, в сабвэе? Однако "они" могут воспользоваться этой заусеницей - писанием в сабвэе, и избавиться от меня. Схватить меня за заусеницу и вытащить вон из тела Америки... Иди потом, доказывай, что ты лишь пописал... Статья номер такая-то, и .точка..." Поворочавшись в постели я решил навести порядок в своих страхах, "0'кэй, предположим худший вариант: "Они" меня да, депортируют. Но куда? В Советский Союз? Хуй-то. Они на это не пойдут. Забоятся "Эмнести Интернейшнл". И потом, как они могут депортировать меня в Советский Союз, если официально я прибыл к ним из Италии... Закон есть закон, депортировать следует в страну, откуда человек прибыл. Закон есть закон... Я повеселел и попробовал представить себя, депортированного, у подножия арки Константина в Риме. Мне понравилось мое воображаемое фото в рост на фоне Арки. Рим мне нравился всегда. В Риме жил Гоголь. Буду и я там жить. Позабыв о существовании вонючих сабвэев с крысами и Нью-Йорка, похожего зимой на котельную Дьявола. А если и итальянцы меня депортируют? Ха-ха, опять-таки, они депортируют меня не в Советский Союз, но в Вену, в Австрию, откуда я прибыл в Италию. Хорошо, но если и австрийцы меня депортируют?..

Ну, положим, сразу они этого не сделают. Пока уладят все дела с бумагами, то да се... Потом Советы еще могут послать австрийцев на хуй. Не нужен нам никакой батлер мистера Грея, бывший неофициальный московский поэтишка! Мы знать его не хотим, даже в сибирских лагерях он нам на хуй такой не нужен, живите с ним сами, и возитесь с ним, и пусть он обписает все ваши сабвэи! В Вене, кажется, уже выстроили метро. Когда я жил там в 1974 году, то окрестности собора Святого Стефана все были разрыты к чертовой матери! Австрийцы строили свой сабвэи...

0'кэй, предположим еще раз худший вариант... Все меня депортировали и я приземляюсь в Боинге-707 в аэропорту Шереметьево... Выхожу, сопровождаемый здоровым австрийским бульдогом (конечно сотрудником СIA) и он, подведя меня к советским таможенникам, злорадно улыбаясь, говорит мне: "Вот тут и писайте, ком-рад, сколько вам угодно!" И уходит. А таможенники меня игнорируют. Меня ждет, руки в карманы, кагэбэшник Антон Семенович, молодой человек в круглых позолоченных очках, тот самый, который беседовал со мной несколько раз в 1973 году.

Несколько повзрослевший. "Ну как, прогулялись галопом по Евро-пам-Америкам, Эдуард Вениаминович?" - спрашивает он. - "Что, и там не ужились, мистер? Попробуем отправить вас в еще одну часть света, где может быть вы задержитесь. Кстати там нет сабвэев и можно писать где хотите." "Куда это вы меня?", спрашиваю я осторожно, догадываясь уже куда. "А в Сибирь, в Магаданский край", - отвечает Антон Семенович, и улыбается. "А я Сибири не боюся! Сибирь ведь тоже русская земля!" - заявляю я вдруг нахально, использовав слова народной песни. Сам же думаю, что ничего страшного - в Сибири я всерьез займусь самообразованием и сделаюсь плодовитым как Солженицын. Я закрыл глаза и увидел себя в валенках с галошами, в тулупе и шапке, сидящего за грубо сделанным деревянным столом... И я заснул, так и не узнав, что мне ответил Антон Семенович на мое наглое заявление.

Несмотря на юмористически-легкомысленные сны, я нервничал по-настоящему. Абсурдность закона была мне хорошо известна. Я знал по опыту, как легко быть затянутым в машину закона, даже если вначале она лишь прихватила тебя за краешек разметавшихся одежд. Подергав легонько, неумолимая, она втянет тебя внутрь и измелет до смерти, как разметавшийся по ветру шарф Айседоры Дункан, попав в колесо ее автомобиля, задушил знаменитую женщину.

Семнадцатого, в холодном свете утреннего солнца я облачился в светлые брюки, итальянский бархатный пиджак, белую рубашку и галстук. Я желал произвести на судью хорошее впечатление. Полчаса я простоял в моей ванной у зеркала, репетируя выражение лица с каким я буду произносить: "Клянусь говорить правду и только правду!" Остановился я на кротком, покаянно-монашеском выражении, виденном мною недавно по кабельному ТиВи на лице актрисы, игравшей неверную жену. Кроткое выражение я решил сопроводить вздохом раскаяния и сожаления, и старорежимно потупить взор. Уже одев меховое пальто - дубленку, я с грустью прошелся, спускаясь, по всем пяти этажам богатого дома. Он был пуст, я был в это утро один в доме. У меня возникло ощущение, что мне не придется вернуться сюда, в блаженную теплоту, к милым моему сердцу предметам, каковые я подсознательно считал своими, принадлежащими мне, а не боссу.

Уже стоя в сабвэе, на станции линии IRT я пожалел, что надел дубленку, подумал, что совершаю непоправимую ошибку, являясь пред очи судьи в новенькой апельсиновой шкуре ниже колен... Я испугался и даже хотел было вернуться и надеть что-либо попроще, но взглянув на часы, сообразил, что у меня уже нет времени.

Я поднялся из сабвэя на Канал-стрит, и пошел по ней на Вест. Полусонная еще улица, однако шевелилась уже. Из кофе-шопов исходили пары жидкого американского кофе. Особенно трудолюбивые китайцы уже выкатывали из глубин домов кучи всяческого хлама, дабы предлагать их взорам граждан. Животастые грузчики, поддев железными зубьями перекрашенные заново машины неизвестного назначения волочили их по тротуару. Потасканная блондинка, что-то жуя, зацепила железным багром распяленные на вешалке джинсы и укрепляла их над щелью своей лавки подержанных одежд. Люди мирно жили себе, а я шел быть наказанным. Я вздохнул, и сжав в кармане проклятую розовую бумагу, свернул на Вест Бродвей.