Читаем без скачивания Серебряная равнина - Мирослава Томанова

— Да разве тут сладко?! Не знаем, что и откуда свалится нам на голову. — Млынаржик взглянул вверх. — И ничего но будет в том удивительного, если на нас обрушится небо.

— Зачем небо? Хватит одного осколка, как Боржеку… — Цельнер умолк.

Остаток пути шли в молчании. Цельнер забарабанил в окно:

— Блага, лови!

С крюков седла они сняли катушку и, раскачав, бросили Благе в окно.

— Какая гадость, — фыркнул Блага, поймав катушку, всю облепленную грязью.

— Гадость? Шоколад «Орион»! Горчит? Самый калорийный!

— Заткнись, болтун, — оскалил зубы Блага, принимая в свои объятья вторую катушку.

Блага хмурился. Придется перематывать измазанные кабели, на ощупь проверять, нет ли где-нибудь повреждений сердцевины или содранной изоляции.

Наконец в окно влетела последняя катушка. Разгруженный Каштан, как и полагается образцовому солдату, не трогался с места, ожидая приказа. Млынаржик отбросил сухую терминологию устава и, хотя речь шла в «капитане, увешанном медалями», ласково позвал его:

— Пошли, крошка, пошли!

В маленьком тесном хлеве они принялись чистить Каштана. У Цельнера по спине бегали мурашки, но неуемное воображение уже увело его из хлева и совало ему в руку свежеиспеченную картофелину.

— Еще снизу! — строго сказал Млынаржик.

Цельнер стал скрести Каштана короткими, торопливыми движениями.

Млынаржик, сунув голову под конское брюхо, следил за действиями Цельнера:

— Не делай кое-как!

— Я чищу его на совесть.

— Вижу, как. Иди лучше варить картошку! И не забудь про меня!

Млынаржик сам привел в порядок Каштана. Напоследок выудил из кармана замусоленный, почти черный кусочек сахара:

— Это тебе, крошка!

Каштан сосал сахар, словно ребенок, с нижней губы свисали ниточки слюны, умиленные глаза провожали удалявшегося благодетеля.

Млынаржик разделся до трусов, развесил свое промокшее обмундирование и портянки на проводе. Потом поставил сушить на печке несколько пар сапог, то и дело переворачивая их, чтобы они не покоробились от огня. Подкинув ему и свои сапоги, Цельнер вымыл картошку, поставил ее в каске на огонь и принялся ходить из угла в угол. На плите шипели разбухшие от влаги подметки, промокшее обмундирование источало запах шерсти, пахло лошадьми и сыромятными ремнями. Цельнер разглядывал ребят: все какие-то надломленные, поникшие. Блага из последних сил возился с грязным кабелем, простудившийся Зап скрючился под шинелью. Шульц чинил часы.

Остановившись около него, Цельнер похвалил:

— Ловко.

Шульц с лупой, вставленной в глазную впадину, вправлял шестеренку в механизм.

Махат сидел у окна, закинув ногу на ногу, и с довольным, казалось, видом покуривал. В действительности те ощущение тревоги наполняло, пожалуй, его больше, чем остальных. Махат из-под облачка сигаретного дыма смотрел на Шульца. «Интересно, что чувствует Омега? Ведь он тоже был неравнодушен к Яне. Наверное, теперь понял, что и у него пан командир отнял какую бы то ни было надежду. Видно, и его проняло: и так всегда бледный, а сегодня он прямо белый, нос сунул в часы, словно хочет в этих хронометрах найти ответ, как будут развиваться события дальше. Шульц в таком же положении, как и я».

Но сравнение с Омегой не принесло Махату облегчения. «Омега не сгорел дотла, как я сегодня. Когда он понял, что у него нет шансов добиться расположения Яны, он запрятал чувства глубоко в свою „тикающую душу“ — и все на этом кончилось. Ничего общего со мной!»

Цельнер ткнул пальцем в груду поломанных часов:

— Сколько таких развалюх нужно, чтобы собрать одни?

Шульц, не отрываясь от работы, ответил:

— Видно будет.

— А это чьи? Солидно выглядят.

— Ержабека. Но у меня есть и получше.

Шульц засучил рукав. На худой руке от запястья до локтя вплотную друг к другу были надеты часы. Шульц стучал пинцетом по стеклышкам и называл имена владельцев. Часы принадлежали солдатам, санитаркам, офицерам, а одни даже майору Давиду.

— Обрати особое внимание на часы майора. По ним другие сверяют свои часы. От этого зависит взаимодействие родов войск, а значит, все зависит от тебя. — Цельнер пытался шуткой развеять скверное настроение, овладевшее всеми. — Люди добрые! Салют Шульцу! — Вымученный смех, тут же оборвавшийся, только подчеркнул подавленное настроение.

— А серебряные чьи? — не отставал Цельнер.

Шульц, не сказав в ответ ни слова, прикрыл циферблаты. И тот, самый маленький, окантованный серебром. Эти часы он готовил для Яны в подарок к рождеству.

Больше Цельпер ни о чем не спрашивал. Не было нужды. Продекламировал: «Все люди плакали, когда молодую пани замуровывали: печальный пан у окна стоял, единственный — не плакал».

Махат сравнивал себя с Цельнером. Тоже не сводит с Яны глаз, но и он следит за тем, чтобы не выдать своих чувств. Развлекает ее. Шутит. Иногда стихи читает.

Разве Яна может дать ему от ворот поворот, если он прячется за Карела Гинека Маху? Не может. И пройдоха всегда этим пользуется. То превратится в Пушкина, то в Врхлицкого[13], то в Шекспира…

А поэтов, живых и мертвых, тьма тьмущая, и Цельнер никогда не одинок. Как будто он и не стремится заполучить Яну. Как будто эта игра в любовь уже сама по себе является его целью и защищает от хищной пасти войны.

«Только я какой-то сумасшедший. Ну что за блажь пытаться выдавить из человека любовь, словно воду из скалы! Ведь я же не Моисей. — Махат не мог успокоиться. — У Шульца, Благи, Цельнера, Запа — у всех есть еще что-то свое, личное, будь то часы, стихи, шутки, или семья, или Каштан, как у Млынаржика, — у каждого есть какая-то отдушина, а у меня только эта мучительная любовь. — Махат растирал зубами попавшие на язык горькие табачные крошки. Признание Яны „я люблю Станека“ терзало его. — Что я теперь? Словно пополам разрубленный. Для ребят я еще что-то значу, но для Яны, рядом со сказочным Станеком — ничего, отвергнут ею. Гнилое яблоко. Прогнившая половина будет заражать вторую, пока не сгниешь целиком… Он попробовал взять себя в руки. — Смерть?! Да что о ней думать? Она сама о себе напоминает, даже слишком часто. Здесь каждый старается думать о жизни. И я тоже думаю о ней. Я все время думаю об одном-единственном. „Потрясающая целеустремленность“, — подтрунивает надо мной Млынарж. Да, это так. Ради Яны. А теперь — все!»

Зап съежился под шинелью, натянув ее до самого носа. Цельнер размотал свое скатанное одеяло и прикрыл Запа.

— Спасибо.

— Так лучше?

Запа била дрожь:

— Лучше? Разве мне может быть лучше? Мы застряли на месте. А что теперь дома? Есть ли у меня еще дом?

— Но надо прежде времени волноваться, — успокаивал его Цельнер.

Зап молча трясся. Все утешения были напрасны: ему постоянно виделось одно: вот он звонит в дверь родительской квартиры, открывает незнакомая пани, переспрашивает: «Запы? Они уже здесь не живут».

Цельнер плотнее укутывал трясущегося Запа одеялом, прижимал к нему теплые ладони.

— Такую лихорадку одеялом не выгонишь, — сказал Блага.

— Отличная живодерня, — ворчливо бросил Цельпер. — Старик тащит нас изо дня в день по этой гнилой слякоти…

— Задумывается ли он о том, — вторил ему Блага, — что, заставляя своих людей ползать по грязи, он пачкает километры кабелей и все наше барахло? Сколько времени уходит на уборку этого свинарника!

— Его-то самого надраивает Леош. Если грязь брызнет на канадки Станека, так этот холуй собственной слюной их вымоет и рукавом отполирует, — не унимался Цельнер.

— А нам Старик не дает никакого послабления, не облегчит нашей участи ни на йоту…

— Калаш все стерпит!

— А где Калаш?

— Старик его вызвал.

— Зачем он ему опять понадобился?

— Калаш лишь щелкнет каблуками и выдавит из себя, словно в полусне: слушаюсь, пан надпоручик!

Цельнер все кутал Запа в одеяло:

— Так обращаться с личным составом! Скоро Эрику придется за это расплачиваться!

— Что? Я? — Зап стал вырываться из-под одеяла, но Цельнер навалился на него всем телом. Зап кричал:.— Я же не настолько болен! Пусти, шут гороховый! Мне дышать нечем.

Цельнер не отпускал. И опять за свое:

— Лежи смирно. Еще неизвестно, к чему приведет твоя лихорадка.

Махат затоптал сигарету.

— Не бойся, Эрик! — сказал он успокаивающе. — От этого не умирают. Обычная простуда. Чай, аспирин — и завтра опять будешь здоров. — Махат на секунду умолк. Пауза нужна была ему, чтобы побороть в себе последние колебания. Потом, как бы невзначай, он проронил: — Может быть, уже завтра наш Старик пошлет тебя проверять кабель. Вот там можно умереть.

Млынаржик — руки засунуты глубоко в сапоги: кончиками пальцев он пробовал, не высохли ли — прямо с сапогами подскочил к Махату:

— Ты опять тащишь сюда своего Боржека?