чтобы обратить свои благочестивые усилия на него. Наттер тут же вспыхнул и, судя по всему, разгневался не меньше О’Флаэрти.
– Лейтенант О’Флаэрти, обращаюсь к вам, – вновь занудил елейным голосом отец Роуч, – вы человек молодой, и лейтенант Паддок, выступающий на вашей стороне, молод тоже. Мне, любезные друзья, столько лет, сколько вам обоим вместе, и вот мой совет: не проливайте крови, даже шпаг из ножен не извлекайте; не слушайте военных: они всегда стоят за драку, потому что дамам нравится, когда мужчины дерутся. Пусть обвиняют вас в малодушии, называют трусами, дезертирами – не обращайте внимания.
– Нет, это уж слишком, Паддок. – Обидные слова, перечисленные его преподобием в качестве гипотетических характеристик, не на шутку задели О’Флаэрти. – Отец Роуч, если вам хочется посмотреть поединок…
– Apage, Sathanas![14] – обиженно забормотал его преподобие, затряс круглым, отливающим синевой подбородком и кротко отмахнулся от говорящего толстенькой розовой ручкой.
– Тогда оставайтесь и смотрите сколько влезет, мне не жалко, но только без шума; ведите себя как примерный христианин и держите язык за зубами, если же поединки вам и вправду противны…
О’Флаэрти высказал еще далеко не все, что намеревался, но внезапно его речь прервалась, лицо покраснело и перекосилось. Согнувшись в три погибели, он минуты две не сводил с Роуча взгляда, горевшего неземным огнем, затем своей костлявой ручищей сжал предплечье Паддока так немилосердно, что маленький джентльмен от внезапной боли даже взвизгнул:
– О… О… О’Флаэрти, шэр, отпуштите, шэр, мою руку.
О’Флаэрти глубоко втянул в себя воздух, издал короткий стон, отер взмокший красный лоб и выпрямился; судя по всему, он пытался поймать упущенную нить беседы.
– Сэр, определенно, с вами что-то неладно? – обеспокоенно спросил Паддок sotto voce[15], растирая пострадавшую руку.
– Так оно и есть, – ответил фейерверкер уныло, даже с горечью.
– И… и… и что… как же… вы ведь… а? – выдавил из себя Паддок.
– Вот что, Паддок… притворяться ни к чему… это яд, Паддок, все дело в нем, – отозвался О’Флаэрти свистящим шепотом (любимое выражение романистов).
– Господи… Боже милосердный, сэр! – в панике воскликнул смертельно побледневший Паддок и, вздернув подбородок, как прикованный уставился на своего могучего визави – вид этих двоих ни в малой мере не отвечал общепринятым представлениям о том, как полагается выглядеть героям перед битвой.
– Но… этого не может быть, а как же доктор Стерк и… бог мой… противоядие. Не может этого быть, сэр, – торопливо проговорил Паддок.
– Ложки две-три я выплюнул, да и на дне банки немного осталось, только что теперь об этом говорить, – робко и печально отозвался великан.
Из уст Паддока вырвалось проклятие – едва ли не впервые на памяти окружающих; он резко отвернулся от своего собрата по оружию и сделал несколько шагов прочь, словно махнул на все рукой. Такой поступок был бы, однако, совершенно немыслим.
– О’Флаэрти, лейтенант… не буду вас упрекать, – начал Паддок.
– Упрекать меня? А кто же, по-вашему, меня отравил, дружочек? – огрызнулся фейерверкер.
Паддок лишь вскинул на него глаза, а затем с кротостью и смирением ответил:
– Ладно, дорогой сэр, и как же нам поступить теперь?
– А что мы можем поделать? Пусть будет что будет.
Мне следует пояснить, дабы успокоить сердобольных читателей, сочувствующих доблестному фейерверкеру: причиной его недомогания был не столько яд, сколько противоядие. Циничный и злобный Стерк изобрел адскую смесь. Впоследствии фейерверкер взволнованно недоумевал вслух, как Паддок умудрился состряпать такую отраву (взять под подозрение эликсир Стерка он не догадался): «От боли я позабыл, мадам, на каком я свете».
Наттер успел уже сбросить сюртук и жилет и остался в аккуратной рубашке из черного люстрина – подобные наряды старшие по возрасту офицеры Королевской ирландской артиллерии видывали в свое время на фехтовальных поединках.
– Положение плачевное, – заявил Паддок тоскливо.
– Бог с ним, – простонал О’Флаэрти и, не дрогнув, снял сюртук, – будут у вас вместо одного два покойника. Не выдавайте себя, и вам не придется за меня краснеть, если я вдруг уцелею.
Приготовления были завершены; легкий и жилистый Наттер выступил вперед со своей грозной шпагой, – распростившись с молодостью, он не потерял мастерства. Белки глаз недвижно сияли на его смуглом лице. Он бросил несколько слов своему оруженосцу и быстрым жестом указал на толпу по обе стороны; великолепный Мэхони пошептался со стоявшими по соседству офицерами; они энергично осадили публику и стали следить за тем, чтобы никто из посторонних не прорвался внутрь намеченного ими кольца. О’Флаэрти крепко ухватил рукоятку шпаги и вздел вверх клинок, встряхнулся, сделал один-два ложных приема и, подобный Голиафу, стал наступать на коротенького Наттера.
– Ну что ж вы, Паддок, подзадорьте своего подопечного, – заметил Деврё, в любви к шуткам не знавший меры, – скажите, пусть выпотрошит его, разделает и подаст к столу.
В полку вошло в обычай подтрунивать над кулинарными увлечениями Паддока; сомневаюсь, однако, чтобы лейтенант услышал эту выдержку из своего вчерашнего «рецепта»; все внимание он сосредоточил на О’Флаэрти, который уже был близок к тому, чтобы войти в соприкосновение с противником. Но в этот критический момент, к ужасу Паддока, фейерверкер застыл на месте и вновь, как совсем недавно, скрючился пополам, а лицо его исказила жуткая гримаса, словно он силился проглотить свою нижнюю губу, а заодно и подбородок. С прерывистым стоном О’Флаэрти клонился все ниже, пока не сел на землю, затем он подтянул колени к груди и стал раскачиваться из стороны в сторону; он задержал дыхание, и лицо его побагровело.
Зрелище это повергло в недоумение всех, кроме Паддока, непосредственно причастного к происходящему; побледнев, он в тревоге подскочил к О’Флаэрти:
– Боже… Боже мой… О’Флаэрти, дорогой друг… он очень болен…
