Мулла остановился. Ночь была безветренна и тиха. Издали доносились лай, тявканье и стоны шакалов. Привлекаемые раздражающим запахом обильных остатков пищи, которые щедро выбрасывались из кухонь американской базы, шакалы откочевывали с тощих свалок на улицах глиняного городка и крались, озираясь и поджав хвосты, по пустынному летному полю.
IV
Яснее и яснее слышен гул авиационных моторов. Судя по звуку, самолет идет где-то за Аму-Дарьей, за границей.
Лунная азиатская ночь светла, ярка, прозрачна. На поверхности земли видно хорошо. Отраженного света достаточно, чтобы без труда читать газетные заголовки. Острому молодому зрению пограничника доступен даже и текст статьи. Солдат невольно всматривается в небо. Но даже в самую светлую ночь невозможно рассмотреть самолет.
В последнее время за рубежом отмечалась повышенная активность авиации. Самолеты появлялись в сумерки или в самом начале ночи. Они проходили на большой высоте, в десять или одиннадцать тысяч метров, всегда слева направо, то-есть с востока на запад. Иногда одна машина, иногда две.
Из-за высоты шум моторов казался более отдаленным, чем на самом деле, — звуковой волне требуется тридцать секунд, чтобы донести сигнал с высоты в одиннадцать тысяч метров.
Полеты тревожили границу. Там, за мутной рекой, кто-то усиленно упражнялся в искусстве ночных полетов и выбрал для своих занятий приграничную зону.
Самолет на большой скорости шел вдоль реки. Вдруг шум изменился, усилился и вот уже падает сверху! Самолет над головой. Граница нарушена. Тревога!
Проходит десять минут. Двенадцать. Пятнадцать… За это время неизвестный самолет успел описать в верхних слоях атмосферы дугу длиной больше ста пятидесяти километров и снова оказаться вне нарушенной им границы. Зачем это понадобилось?
Немедленно начинается тщательный осмотр, без внимания не остается ни одно местечко дикой, почти не населенной местности.
Днем с самолета «ПО-2» обнаруживают раскрытые парашюты. Они лежат на колючих кустарниках и на песке, среди гребней песчаных холмов.
Но никаких следов людей нет, хотя их ищут те, кто умеет смотреть. Да, ошибки нет: никто не отходил и никто не приближался к месту, где нашлись парашюты. В сброшенных тюках ничего не оказалось, кроме шерстяных одеял. Анализ не установил в тканях каких-либо болезнетворных бацилл.
О факте нарушения границы пошлют ноту. Вскоре, по истечении полагающегося по дипломатическим традициям срока, поступит ответная нота:
«Произошла непредумышленная ошибка во время учебного полета. Пилот был введен в заблуждение неточностью штурманских вычислений… дефекты в приборах обнаружены при обследовании самолёта… сброшен учебный, условный груз».
Последуют извинения. Есть нерушимое правило: до последней секунды мира и до первого выстрела на границе дипломатия говорит с безупречной вежливостью.
V
Многомоторный самолет проходил над Гиндукушем. Это название горного хребта было бы правильнее писать Хинду-Куш — Могила Индуса. Почему родилось такое мрачное название?
С именем хребта связан кусок кровавой истории ислама. Арабские завоеватели в цепях гнали вереницы «нечистых многобожников» индусов в ледяные горы добывать алмазы в пещерах диких хребтов. На своей теплой родине индусы не знали даже легких заморозков, и невольные искатели сокровищ никогда не возвращались домой…
Неспокойно было лететь над Хинду-Кушем. Горные пики вздымались рядом, обрамляя воздушные проходы, по которым проносился самолет. Местами пространства были так узки, что невольно казалось — вот-вот и громадная машина заденет за камни или за льды концом длинного крыла.
Самолет тащил за собой на стальном тросе большой ширококрылый планер. Длинное и узкое, как у хищной птицы, тело планера прикрывал легкий колпак. Планер был особой конструкции, почти без металлических частей. В нем находились семь человек: пилот и шесть пассажиров, тех, кого напутствовал в дальнюю дорогу мулла Шейх-Аталык-Ходжа. Чтобы воины ислама не нарушали равновесия планера и не затрудняли пилота во время трудного полета, американцы рассадили людей по точно определенным местам и разъяснили опасность перемещения.
Пассажиры чувствовали, как от холода и неподвижности их тела цепенеют. Но они знали, что это ненадолго, и терпели. Иногда кто-нибудь осторожно шевелился, стараясь немного изменить утомительное положение, и передергивал затекшими плечами под лямками парашюта.
Наконец горы ушли вниз и назад, кругом легла тусклая, спокойная пустота. Земли уже не было видно. Скорее бы прозвучал сигнал, по которому придется броситься вниз, на теплую землю.
Прыжок никого не смущал. Они уже не боялись, как в начале обучения, кажущейся неизмеримости воздушной бездны. Они верили в качество парашютов, в свое уменье и ловкость, доверяли силе документов и денег, полученных от американцев, но больше всего они полагались на непререкаемую судьбу, освобождавшую их от тягот сомнений и свободного выбора…
И все же ожидание угнетало…
Увлекаемый буксиром, планер вибрировал. Людей оглушал страшный рев и грохот. Работа моторов буксирующего самолета обрушивалась всей силой на легкое тело планера. Казалось, что не рассекаемый пропеллерами воздух, а именно этот шум заставляет дрожать планер и скоро его разрушит. В тревоге кто-то громко молился, сам не слыша произносимых слов.
VI
Неожиданно всех резко рвануло и планер дернулся назад. Сначала он взвился, потом нырнул вниз и выпрямился приподнимаясь. Сразу пришла тишина. В легком оперении машины тонко свистел воздух.
Приблизились решающие минуты. Планер отцепил буксирный трос и теперь парил над дар-уль-харбом, страной врага, парил как вампир на гибких прочных крыльях, невидимый, свободный и бесшумный.
Доставивший его самолет уже ушел далеко для исполнения своей второй задачи — отвлечь внимание от места действительного приземления воздушного десанта.
Скоро дадут сигнал. Пассажиры напрягали мускулы и шевелили руками, стараясь вернуть гибкость затекшим и окоченевшим телам.
Сафар громко произносил исповедание веры: нет бога, кроме бога… В тишине все слышали презрительное «ха!», изданное Бурханом.
Зазвенел колокольчик. Ожидаемый всеми тихий звук показался пронзительным, громким.
Последовательность прыжков была установлена заранее и твердо заучена.
