Раньше здесь стояла охрана, но теперь никому не было дела до тех, кто приходит. Меня никто не остановил и не спросил, что я тут забыл. Я закрыл ворота, накинул на них цепь, создавая иллюзию того, что их не трогали.
За время моего блуждания по городу уже достаточно рассвело, чтобы можно было рассмотреть большой инжировый сад и широкую дорожку, ведущую к идеально круглому пруду с кувшинками и неподвижной водой.
Под дальними деревьями с низкими ветвями и широкими листьями находилось несколько свежих могил. Аккуратных и ухоженных, разительно отличающихся от того кошмара, что я видел в других частях Солезино.
Со стороны палаццо появился большой черный мастино. Он остановился в десяти шагах от меня, мощный и мускулистый, со вздыбленной шерстью на толстом загривке, понюхал воздух, узнал меня, вильнул некупированным хвостом.
— Здравствуй, Тигр, — сказал я.
Пес смело подошел, позволил потрепать себя по голове и легкой трусцой направился к зданию, в котором светилось несколько окон на втором этаже. Пожилой человек в повязке и парадной ливрее ждал меня на крыльце:
— Вы страж, синьор?
— Да, — ответил я.
— Ваши друзья наверху. Я позабочусь о лошади.
— Вы один из слуг кардинала?
— Последний из них, синьор.
Тигр взбежал по широкой мраморной лестнице, и я последовал за ним. Мои шаги и цоканье его когтей гулким эхом отражались от пола и неслись к высоким расписным сводам. В зале, куда привел меня пес, тотчас же улегшийся на бок возле потухшего камина, все еще горело множество свечей.
За столом сидели трое стражей.
— А вот и провинившийся, — сказал русоволосый, уже немолодой мужчина с глазами цвета стали и приятным, открытым лицом. — Ты сильно разозлил магистров, парень, раз тебя прислали ко мне, в эту выгребную яму, будь она проклята во веки веков.
— А что сделал ты, Пауль, чтобы сюда загреметь? — спросил я, бросая на пол свою сумку.
Он усмехнулся и разгладил пышные усы:
— Я был здесь с самого начала эпидемии. А вот Шуко[25] и Розалинда привлекли к себе внимание законников, за что их отправили подальше с глаз Ордена.
— Наши неприятности — это ерунда, — сочным баритоном произнес мускулистый чернявый цыган с рубиновой серьгой в ухе. — Мы с Рози, по сравнению с тобой, Синеглазый, всего лишь провинившиеся младенцы. А ты наворотил серьезных дел, и если бы не Карл, прикрывший тебя, все могло закончиться гораздо более плачевно. Магистры в этом месяце явно не в духе.
— Что может быть хуже города, подыхающего от юстирского пота?
— Твоя смерть, — негромко проговорил Пауль. — До меня дошли кое-какие слухи. Ты нарушил прямой приказ и попытался спрятать какого-то парня. В Братстве на ушах стояли. Так что тебе повезло. Очень сильно. Можешь мне поверить.
Я вспомнил Хартвига, лежащего в окровавленных лопухах, не стал ничего объяснять, сел на свободный стул и сказал:
— Привет, Рози. Извини мои дурные манеры сегодняшней ночью. Я рад тебя видеть. С каждым днем ты становишься все красивее и красивее.
— Спасибо, дорогой. Ты, в отличие от этих мужланов, умеешь говорить комплименты, — сверкнула девушка улыбкой.
Рози прекрасна, как только могут быть прекрасны уроженки Тивиты, самой солнечной провинции Нарары. Миндалевидные глаза, оливковая кожа, красивый рот, тонкие брови и чудесная фигура. В последнее время Розалинда предпочитает носить шляпы-треуголки и стрижется коротко, так, что на голове остается лишь колючий острый ежик, но ее это нисколько не портит.
— Я говорю тебе комплименты все пятнадцать лет, что мы женаты, — хмыкнул Шуко и налил мне граппы. — Выпьем за встречу.
Я слишком устал в дороге, так что от граппы сразу же зашумело в голове, хотя вкус изюма был очень приятен.
— Мы говорили о душах. — Живой, подвижный Шуко подмигнул мне. — О том, когда мы их увидели впервые. Когда ты встретил свою первую душу, Людвиг?
— Черта с два я тебе скажу об этом, — ответил я ему.
— Это такая тайна? — полюбопытствовала Розалинда.
— Нет. Скорее неприятные детские воспоминания.
— Они у всех неприятные, — согласился Пауль. — Моя первая душа была темной, и, признаюсь, я перепугался до чертиков. Мне было восемь лет, и ползун выглядел крайне отталкивающе.
Я усмехнулся и вопреки собственному желанию сказал:
— Мне было шесть, и на центральной городской площади только что сварили в кипятке королевского повара-отравителя. Зрители были довольны до писка. Варили парня долго и со вкусом, а я вместе с уличными мальчишками залез повыше, чтобы видеть эшафот. Так что когда рядом со мной появился сваренный вкрутую преступник, я едва не умер от страха. На следующий день меня забрали из приюта в Братство. Твое любопытство удовлетворено, Шуко?
— Вполне. А еще хотелось бы знать…
— Отстань от него, — перебил Пауль, вставая из-за стола. — Не видишь разве, что Людвиг не в духе? Завтра пойдем с тобой в госпиталь, Синеглазый. Там полно мертвечины, и темные сползаются со всех частей города, словно крысы к зернохранилищу. Пойду, обойду территорию. Тигр, за мной!
Мастино тут же вскочил и последовал за хозяином.
— Старый дурак, — проворчал Шуко, опрокинув в глотку еще одну рюмку.
— Полегче, милый, — попросила Рози. — Он все-таки мой учитель.
Страж скривился и тут же пояснил:
— Прости, если обидел тебя, но Солезино не то место, где ты должна быть. Пауль знал, что нас посылают сюда, половина совета числится у него в друзьях. Он мог замолвить за тебя словечко перед магистрами.
— Мог бы, — согласилась она, наблюдая за тем, как я подвинул к себе блюдо с инжиром, виноградом, хлебом и сыром. — Но тогда бы ты отправился один, а я, как ты знаешь, не осталась бы в стороне.
Шуко и Рози закончили учебу на два года раньше меня, и сколько я себя помню, всегда были не разлей вода, хотя многие не понимали, что может связывать цыгана, пускай и крещеного, и женщину из вполне уважаемого в Тивите рода. Они были странной, привлекающей к себе внимание парой, но благодаря тому, что являлись стражами, плевали на законы и те предрассудки, что были против цыган во многих странах.
— Если тебе интересно мое мнение, Людвиг, то мы занимаемся бесполезным делом, — сказал Шуко после недолгого молчания. — Мы спасаем людей от злобных душ, но горожане все равно гибнут сотнями. Двадцать пять тысяч умерло за неполный месяц. Почти восемь тысяч в неделю. И это только в Солезино.
— У меня для тебя нет слов утешения, — ответил я.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
