Читаем без скачивания Любовь напротив - Серж Резвани

Мы были молоды, красивы, веселы, у нас водились деньги — по меньшей мере, их хватало у Мариетты, которая совсем недавно стала Доной, — у нас было полно свободного времени, потому что я находил удовольствие в праздности актера без роли и мало помалу вовлекал Шама и Алекс в приятное ничегонеделание, в котором они, благодаря мне, погрязли окончательно. Стояло жаркое лето. Мариетта ждала выхода на экраны своего фильма, следующую картину планировалось снимать в Италии. К моему величайшему удивлению, вместо того, чтобы упорхнуть, воспользовавшись нашей взаимной свободой, Мариетта предложила мне отправиться в Синеситту, где шла подготовка к съемкам ее нового фильма, на «Бьюике» в компании с Алекс и Шамом.

Говоря о Синеситте, не стоит забывать, что после войны этот небольшой итальянский киногородок начал по-своему конкурировать с Голливудом. Звезды охотно снимались как в Италии, так и в Америке, причем актеры и актрисы, снявшиеся в Синеситте, имели все шансы почти сразу же получить приглашение на следующий фильм из Голливуда. Стоит ли говорить, что Мариетта мечтала пробиться на американскую фабрику грез, однако она понимала, что для этого ей придется сначала завоевать симпатии маленьких римских студий. Так почему бы нам не отправиться туда своим ходом, тем более что дороги были пустынны, а съемки второго фильма начинались только через месяц?

В то лето Париж изнывал от невыносимой жары; горожане купались в Сене рядом с площадью Трокадеро, прямо напротив дворца Шайо, плескались в фонтанах Люксембургского сада. Каждый раз, приходя к Алекс и Шаму, я злорадно констатировал, что воздух у них в комнате раскалялся все больше и больше, на мансарде под цинковой крышей уже продохнуть нельзя было. Но и в этом пекле они пытались жить обычной жизнью: Шам писал картины, Алекс рисовала, читала, мечтала… но по вечерам они уходили к Сене. Если их не было у реки, вы могли быть уверены, что найдете их на травке где-нибудь в садах Марсова поля. Я следил за малейшими изменениями настроения и проявлением нетерпения у Алекс, уверенный, что она не сможет долго выдержать те условия жизни, которые предлагал ей Шам. Я забегал к ним без всякого повода и с удовольствием замечал торопливость, с которой они открывали мне дверь, словно мое присутствие приносило им облегчение. Во всяком случае, я надеялся, верил и хотел, чтобы это было так. Кроме того, я часто — иногда даже по нескольку раз за день — посещал малышку Джульетту из дома напротив, чтобы посмотреть, что у них происходит, когда они считают себя вдали от посторонних глаз. Джульетта дала мне второй ключ от своей комнаты, и теперь даже в ее отсутствие я мог следить, прячась за плотными оконными шторами, за каждым жестом и выражением лиц Алекс и Шама. Иногда полицай-девица была дома, и тогда мне приходилось «платить», но я должен признать: все происходило так быстро, что мы даже не успевали толком сообразить, чем только что занимались.

А они тем временем задыхались в своей прокаленной солнцем мансарде. Алекс почти все время ходила полуголой… а иногда вообще нагишом. На расстоянии ее красота больше, чем когда-либо, выглядела неземной: она словно расплывалась, окутанная мерцающей световой оболочкой; впечатление было таким, что я смотрю на нее то ли через водяную завесу, то ли глазами, полными слез. Великолепие ее тела притягивало к себе весь свет, и мне казалось, что я смотрю прекрасный фильм, вот только у проектора, демонстрирующего его, не настроена резкость. Но детали, которых я не видел, я представлял себе с потрясающей четкостью. Как ни странно, я был спокоен: желание отступало на задний план — я получал эстетическое наслаждение от одного лишь наблюдения за ее грациозными движениями. Признаюсь, несколько раз у меня случались неконтролируемые поллюции — скорее раздражающие, чем приносящие удовлетворение, — и я кончал прямо на шторы, за которыми прятался. Нет, нет, меня интересовала не нагота Алекс, просто я хотел знать, что происходит между ними… и будет ли это тело когда-нибудь моим. Я хотел знать, смогу ли когда-нибудь освободить Алекс от чар Шама, от чар, которые почти со страхом испытывал на себе сам, потому что чувствовал, насколько он меня подавлял; точно так же он должен был подавлять и ее в том случае, если бы у меня с ней что-нибудь получилось.

Зной на мансарде царил невыносимый, как, впрочем, и там, откуда я за ними наблюдал. В таких условиях Шам и Алекс просто не могли жить нормально. Повязав вокруг бедер махровое полотенце, Шам стоял у мольберта и пытался писать, но у него ничего не получалось. Несколько раз я видел, как он, отложив кисти, шел к Алекс и обнимал ее; а еще я был свидетелем, как они… какими словами описать то невероятное усилие, которое они, казалось, прикладывали, чтобы соприкоснуться телами? Да, жара под раскаленной крышей убивала всякую чувственность не только во мне, но и в них тоже. Разрядить нервное напряжение помогали, разве что, отдельные короткие оргазмы. Но, прячась за шторами в комнатке Джульетты, я надеялся, прежде всего, стать свидетелем их растущей раздражительности и неприязни: едва ли можно оставаться спокойным, задыхаясь и изнывая от жары в тесной комнатенке… Ведь так можно и возненавидеть друг друга? В самом деле, я с удовольствием замечал усталость на лице Алекс, когда Шам начинал говорить с ней, и я, хоть и не мог слышать их разговор, вполне отчетливо представлял себе, что могла бы сказать в подобных условиях любая женщина. Казалось, я читал это по ее губам — так мне хотелось увидеть ее сытой по горло своим избранником и этой жарой. Может быть, думал я, настанет день, когда ей раз и навсегда надоест такая жизнь, отсутствие свежего воздуха, тесная комнатушка; может быть, она откажется от неустроенности жалкого бытия, предложенного ей Шамом?.. Тогда как я, Дени Денан, смогу освободить ее, обеспечу любые ее безумства и капризы, дам ей все то, что Шам никогда не сможет дать. И в то же время я не мог представить потери Шама. Следовало признать, что я любил их обоих, любил то единое существо, которым они были.

Со своей стороны, Мариетта, казалось, все больше и больше «подсаживалась» на них; из-за этой пары и той странной, необъяснимой любви, которую я испытывал к Алекс и Шаму, она просила меня, — как их близкого друга, — взять на себя роль Шама-блондина, влюбленного в «параллельную» Алекс, которую играла она сама, неосознанно копируя оригинал вплоть до жестов, причем были моменты, когда в своем поведении она и вовсе поднималась на один уровень с образцом, с которого лепила какую-то часть своей гибкой и легко трансформируемой личности. Мне даже казалось, что в страстных порывах, в глубине новых и необычных для Мари удовольствий я замечал нечто, присущее только Алекс. Известно, что ни одна настоящая актриса никогда не сможет менять сущности по собственному желанию, если только не будет их «красть», «заимствовать», «копировать» с окружающих, при этом глубоко внедряя вглубь собственного сознания. Для большинства людей жить, чувствовать и ощущать — естественные процессы, которые не ставят перед ними никаких личностных проблем. Как правило, люди поразительно однозначны, чего не скажешь о прирожденных актерах. Прирожденные актеры и актрисы должны признать, что они отмечены странным свойством, можно сказать — проклятием. Они ни на миг не остаются наедине с самими собой; в них вмещается все человечество; они — это все мы в одном лице; в них «обитают» все те, кто жил, живет и будет жить. Чтобы вынести этот тяжкий груз, необходим фундамент в виде абсолютной бесчувственности, утверждал Дидро. В этом и заключается его знаменитый парадокс: чем меньше они чувствуют, тем лучше играют, говорил он. Я думаю, что он ошибался только отчасти. Согласен, разум любого великого актера полностью подчиняет себе его игру, но удивительным и выходящим за рамки парадокса является то, что в процессе игры актер чувствует внутренне — не разумом, но телом, да, своей плотью и кровью — те эмоции, которые изображает внешне. Как бы это точнее выразиться? Можно сказать, что он играет сразу на двух уровнях. Он безучастно показывает то, что предлагает его роль, и в то же время в глубине души живет страстями того смертного, которого воплощает; он стареет с ним; он отдает ему трепет своего смертного сердца. В том, что я говорю, нет никакого пафоса, есть только глубокое понимание состояния актера и того напряжения, которое он выдерживает. Я был красив и молод; я сыграл немало значительных ролей и теперь могу сказать, что благодаря им прожил несколько жизней. И страсти, кипевшие в них, состарили меня на несколько столетий..

Ну, ладно! Но что касается личности Маридоны, то собственной у нее, по правде говоря, не было. Она не только божественно воплощала свои роли, вообще вся ее жизнь напоминала эстафетную скачку, в ходе которой она пересаживалась с одной «лошади» на другую, заимствуя то у одной, то у другой образ жизни, манеры поведения, стиль речи и даже мышление. Но в потаенных глубинах ее существа скрывалось неизменное ядро, которое состояло изо лжи, уловок, стремления обращать на себя внимание, низости и смелости, лицемерия и слепоты. Бесспорно, это ядро и было настоящей Маридоной, но для того, чтобы добраться до него, следовало сначала растолкать целую толпу, проложить путь среди сотен призрачных сущностей, от которых остались, наслоившись друг на друга, лишь пестрые лохмотья. Все те, кого она встречала, кем восхищалась или кому завидовала, будь то персонажи из книг или сценариев, придуманные или реальные личности; услышанные слова, мысли, философские представления, подобранные, где ни попадя, все это населяло ее сердцевину, которую, с течением времени, только я познал до конца. Она не знала саму себя, она даже не догадывалась, до какой степени была пустой и амбициозной особой, желавшей, чтобы все вокруг говорили только о ней. Действительно, очень редко встречаются здравомыслящие актрисы, которые рискнули бы заглянуть в бездну своей безликости. Те, у кого хватило на это характера и ясности ума, заплатили за свое любопытство костром. Ну, как тут не вспомнить знаменитый личный дневник Мэри Астор[51], где она описывала свою безграничную внутреннюю «пустоту», которую из-за отсутствия собственной личности лихорадочно заполняла всем, что оказывалось в пределах досягаемости; и какое-то облегчение приходило к ней только после безумных оргий с участием огромного количества мужчин, лиц которых она не хотела видеть. Этот личный дневник был публично сожжен в Голливуде, «источая сильный запах серы», как писали представители желтой прессы[52]. Конечно же, я не мог не вспомнить о Мэри Астор, когда Мариетта разоткровенничалась со мной. Это случалось не часто — как правило, по вечерам, когда ей не спалось, она начинала говорить о той, за кого себя принимала, и о своей внутренней пустоте, не зная при этом, какую из своих безличностей она имела в виду.