Уолсингем нахмурился и сделал шага два вперед.
– Что это за письмо? – насторожился он. – Вы не сообщали мне о письме.
– Какое это имеет значение? – сказала королева и принялась рассматривать печать. – Чей же это герб? – Она сдвинула брови. – От кого письмо, сэр?
– От милорда Гарта, если угодно, ваша светлость.
– Гарт? Гарт? – Она словно перебирала что-то в памяти. Вдруг лицо королевы оживилось. – Боже, да это же Роджер Тревеньон… Роджер… – Она вздохнула и испытующе посмотрела на Джерваса. – Кем вам приходится Роджер Тревеньон, дитя мое?
– Смею надеяться, другом, мадам. Я ему друг. Я люблю его дочь.
– Ха! Его дочь! Вот как? У него есть дочь? Если она похожа на своего отца, вы счастливы в своем выборе. В юности он был очень хорош собой. Стало быть, он женат? Никогда об этом не слышала. – В голосе королевы послышалась грусть. – Но я долгие годы вообще ничего о нем не слышала. Роджер Тревеньон! – Королева снова вздохнула, задумалась, и ее лицо смягчилось до неузнаваемости. Потом, словно опомнившись, королева сломала печать и развернула лист. Она с трудом разбирала почерк.
– Что за каракули, господи!
– Граф Гарт писал его, будучи вне себя от горя.
– Ах, вот как! Что ж, вероятно, так оно и было. Тем не менее, в письме он лишь констатирует сам факт послания, рекомендует мне вас и заклинает помочь вам и ему, ибо у вас одна цель, о которой вы мне сообщите. Итак, Роджер попал в беду, верно? И, попав в беду, он, наконец, вспомнил про меня. Так поступают все люди. Все, но не Роджер. – Королева задумалась. – Мой бог! Он, вероятно, вспоминал меня все эти годы, вспоминал, что я в долгу перед ним. Боже правый, сколько лет минуло с той поры!
Она погрузилась в воспоминания. На узком, резко очерченном лице не было и следа былой жесткости. Джервасу показалось, что ее темные глаза погрустнели и повлажнели. Мыслями она, скорей всего, была в прошлом с отважным адмиралом, любившим ее и сложившим голову из-за безрассудства своей любви; с другом адмирала, который ради любви к нему, готовности служить ему и юной принцессе тоже рисковал сложить голову на плахе. Потом, словно очнувшись, она спросила джентльмена, ждавшего ее ответа:
– Так какую же вы историю собираетесь мне рассказать? Начинайте, дитя мое. Я слушаю.
Сэр Джервас повел рассказ кратко, красноречиво и страстно. Его всего лишь раз прервал лорд Уолсингем, когда он упомянул, что испанец, сдавшись в плен, стал пленником, а, вернее, гостем в поместье Тревеньон.
– Но это же противозаконно! – вскричал он. – Мы должны принять меры…
– Примите меры и попридержите язык, сэр, – оборвала его королева.
Больше его не прерывали. Джервас довел свой рассказ до конца, все больше распаляясь от гнева, и возбуждение Джерваса передалось слушателям – королеве, ее фрейлинам и даже хладнокровному лорду Уолсингему. Когда Джервас наконец смолк, королева стукнула ладонями по подлокотникам кресла и поднялась.
– Клянусь богом! – яростно выкрикнула она, побледнев под слоем румян. – Наглость этих испанцев переходит все границы! Неужто их бесчинствам не будет положен предел? Что же, мы будем и дальше все сносить молча, Уолсингем? Испанца выбрасывает после кораблекрушения на мой берег, и он позволяет себе это надругательство! Клянусь небом, они узнают, какие длинные руки у девственницы, защищающей другую девственницу, как тяжела рука женщины, мстящей за другую женщину. Почувствуют, будь они прокляты! Уолсингем, созовите… Нет, нет. Погодите!
Королева, постукивая каблучками, прошла через гостиную к окну, и фрейлины, сидевшие там, встали при ее приближении. Королева извлекла откуда-то маленькую серебряную шпильку. Ее раздражали кусочки цуката, застрявшие в зубах. Избавившись от них, королева задумчиво постучала шпилькой по оконному стеклу.
Рассказ тронул королеву сильнее, чем Джервас мог надеяться. Как ни возмутительно было само надругательство, оно усугублялось тем, что жертвой стала дочь Роджера Тревеньона. Королева приняла эту историю так близко к сердцу, потому что воспоминания о дорогом друге юности, о возлюбленном юности пробудили в ней нежность, а рассказчик был рослый красивый юноша, к тому же влюбленный.
Наконец она отошла от окна в весьма раздраженном расположении духа, но это раздражение было вызвано не тем, к кому она обратилась:
– Подойдите сюда, дитя мое!
Джервас выступил вперед и почтительно склонился перед ее величеством. Все с интересом наблюдали эту сцену, лишь одному человеку было явно не по себе. Это был лорд Уолсингем. Он, прекрасно знавший королеву, понял, что в ней проснулась львица, и это не сулит ему ничего доброго. Он был немного зол на Джерваса Кросби за то, что тот обошел его с письмом. Но это был сущий пустяк по сравнению с беспокойством, которое вызывал у него настрой королевы.
– Говорите, дитя мое, говорите, – теребила она Джерваса, – о чем именно вы меня просите? Что я могу для вас сделать? Какой справедливости вы добиваетесь?
Она просила совета у провинциального парня, движимого болью за свою возлюбленную. По мнению Уолсингема, это было безумие. Он едва сдержал стон. Мрачное предчувствие отразилось на его лице.
Ответ Джерваса отнюдь не уменьшил его страх. Он лишь утвердился в своем мнении, что Джервас играет с огнем, с невероятной дерзкой неосторожностью, а министр на своем опыте хорошо знал, к чему ведет людская неосторожность.
– Я собираюсь, ваша милость, немедленно плыть в Испанию вслед за доном Педро де Мендоса.
– Очень смелый замысел, ей-богу. – прервала его королева. – Но если вы берете дело в свои руки, зачем я вам понадобилась? – Тон королевы можно было понять как насмешку или признание затеи Джерваса чистым безумием.
– Я надеялся, мадам, что ваша милость защитит меня, сам не ведаю, каким образом, в этом путешествии и поможет мне благополучно вернуться. Я опасаюсь не за себя…
– Вы дальновиднее, чем я полагала, – снова прервала его королева. – Но как я могу защитить вас? – Она сделала гримасу. – У меня и впрямь длинные руки. Но как мне защитить вас во владениях короля Филиппа в такое время… – Королева оборвала себя на полуслове. Она не представляла, какую поддержку может оказать юноше, и это бессилие так унизило ее в собственных глазах, что она разразилась бранью, как взбешенный капитан.
Когда она наконец утихомирилась, лорд Уолсингем вкрадчиво заметил:
– Я уже говорил сэру Джервасу, что ваше величество поручит мне предпринять надлежащие меры. По каналам, которые предлагает французский посол, мы можем обратиться с посланием к королю Филиппу.
– Ах, вот как! И что же ответил сэр Джервас?
– Покорнейше прошу учесть, ваше величество, что дело не терпит отлагательства…
