Читаем без скачивания Людовик и Елизавета - Евгений Маурин

— О, у вас для меня всегда найдется какое-нибудь лестное сравнение! — засмеялась Полетт. — Учитесь-ка вы поскорее французскому языку, мсье Столбин, тогда хоть вы меня в этом доме защитите!

— Учусь! Стараюсь! — не без некоторого усилия выговорил Столбин.

— И успехов не делаю! — ворчливо договорил старик. — Тоже, защита вам понадобилась! Это от вас всякому защищаться надо!

— А Жанна дома? — спросила Полетт. — Да не у вас ли маркиз Суврэ?

При этом вопросе лицо старика сразу омрачилось, седые брови угрюмо опустились, в углах старческого рта появилась скорбная, мрачная складка.

— Там! — сердито, почти невежливо ответил он, показывая рукой на дом, и сейчас же накинулся на Столбина: — ну, а вы чего уши развесили? Рады, что можно поротозейничать? Беритесь за книжку, мсье лентяй! Учиться надо!

— Будем учиться! — с милой улыбкой ответил по-французски же Столбин.

Полина с недоуменной улыбкой прошла в комнату Жанны. Действительно, маркиз Суврэ был тут.

— А, прелестная виконтесса де Вентимиль! — воскликнул Анри.

— Милочка! Но как ты дивно похорошела! — удивилась Жанна, бросаясь целовать подругу.

— Ладно уж, ладно! — засмеялась в ответ Полина. — Нечего мне комплименты говорить! Все равно вижу, что сидели и нежничали! Вот что весна-то значит! То, бывало прежде моя Жанна все нет да нет и слышать об Анри не хотела, а теперь — на-ко поди! Кстати, — продолжала неугомонная болтушка, — какую трогательную картину застала я в саду! Этот Столбин, такой долговязый и такой покорный да тихонький…

— Да, — сказала Жанна, — он удивительно старателен и делает поразительные успехи. Просто на глазах видишь, как он все свободнее начинает говорить!

— Хотя ваш батюшка делает все, чтобы затруднить ему усвоение предмета! — насмешливо заметил Суврэ.

— Да, — согласилась Полина, — мсье Николя уж чересчур ворчит на него. Но скажи, Жанна, это он сам захотел?

— И сам захотел, да и нужно это по некоторым соображениям…

— По каким?

— Да неужели тебе никогда не приходило в голову, Полина, что Столбин будет нам крайне полезен в России?

— Ну, конечно, приходило, но причем в России французский язык?

— А разве может он вернуться в Россию под своим обличьем? — спросила Жанна.

— Ну, конечно, нет, но и за француза ему тоже не удастся выдать себя…

— Да это и не нужно…

— Особенно, — продолжала виконтесса, — при таком учителе, который в произношении и сам-то не очень силен. Кстати, Жанна, что это значит: когда я спросила твоего отца, где ты и не здесь ли Анри, то он сначала посмотрел на меня свирепыми глазами, а потом сразу стал сердитым и хмурым!

Жанна и Анри переглянулись, но молчали.

— Э, господа, но у вас что-то не все ладно? — продолжала Полина. — Да полно, уж и вправду ли нежничали вы перед моим приходом? Анри взволнован, Жанна грустна? Дорогие мои! Вы ведь знаете, что я…

— Страшно любопытна! — договорил Суврэ.

— Фу, какой вы гадкий, Анри! Вы знаете, что я очень люблю вас обоих и что в сущности я — не такая пустая болтушка, какой кажусь. Поделитесь со мной своим горем. Может быть, и я что-нибудь дельное придумаю!

Жанна опустила голову.

— Ну, что же, рассудите нас, Полина, — сказал Суврэ, — если только Жанна ничего не имеет против.

— Пусть! — сквозь зубы кинула Жанна.

— Так видите ли, Полина, — продолжал Анри, — у нас действительно разногласие, и немалое, на мой взгляд. Вы были поверенной моих сердечных тайн, Полетт, вы знаете, как долго и как нежно я люблю Жанну. Знаете вы и то, что мне удалось пробудить к счастью мою принцессу-ледышку. Но я хотел бы сделать ее окончательно счастливой, а разве может быть счастье — я разумею прочное, открытое, полное счастье, — если отношения между двумя людьми не урегулированы! А кто мы сейчас друг другу? Как смотрит на нас свет? Да и каково нам самим? Встречаться урывками, украдкой, воровать свое счастье у самих себя! А когда я говорю Жанне, что нам надо повенчаться, она начинает говорить о своем прошлом, уверять, что она опозорена и недостойна носить мое имя. Но какое мне дело до ее прошлого? Твое настоящее, твое будущее — вот что беру я, Жанна, а прошлое похоронено и забыто в далекой России. И как можно говорить о позоре! Разве в насилии позор?

— Нет, Анри, — грустно ответила Жанна, — я говорила не только это, да и не совсем так. Я говорила только, что если твоя любовь пройдет, то что бы ты ни говорил теперь, а тогда не утерпишь, чтобы не укорить меня прошлым. Но это не остановило бы меня. Гораздо большим препятствием в моих глазах является то, что, став твоей женой, я делаюсь французской подданной, а между тем у меня имеются нравственные обязанности к родине…

— А к отцу у тебя нет обязанностей, Жанна? — с жаром произнес Анри. — Разве тебе не жаль этого достойного старца, который не может примириться с совершающимся на его глазах. Пусть он закоснел в своих понятиях, но ведь нельзя же не уважать старости?

— Если отец не может отрешиться от ложных взглядов, тем хуже для него. Но он стар, Анри, а я молода, тогда как Россия вечно юна. Нельзя жертвовать молодым старому — это противоестественно! Наконец, ты не имеешь права требовать этого от меня, Анри. Вспомни, что я сказала тебе в первый день нашей любви: "Я буду любить тебя до тех пор, пока любится и пока твоя любовь не станет поперек моему долгу". Берегись, Анри!.. Настаивая на своем желании, ты подвергаешься опасности второго "пока"!

— Однако мы продолжаем пререкаться и сами судим себя, — заметил Анри, — а ведь мы пригласили с обоюдного согласия судьей Полетт…

— Которая скажет, что вы не правы, Анри! — с жаром подхватила виконтесса.

— Вот видишь! — с торжеством заметила Жанна.

— Я не прав? Но что вы говорите, Полина! — крикнул пораженный Суврэ, уверенный, что Полина встанет на его сторону.

— Да, вы не правы, Анри, и я сейчас докажу вам это.

— Это интересно!

— А вот послушайте. Должна вам сказать, Анри, что я заранее улыбалась, представляя себе вас в виде влюбленного. Мне так живо представлялось, что вы не скажете просто "Жанна, я люблю тебя!", или "Жанна, я твой навеки!", а сначала встанете в позу и приведете соответствующую цитату…

— Ну, нет! — перебила ее Жанна, невольно улыбаясь, — я заранее взяла с Анри честное слово, что он не будет мучить меня стихами!

— Ну вот, — продолжала Полина, — действительность оказалась еще хуже моих представлений. Как, вместо того, чтобы наслаждаться достижением заветнейших грез, вы морализируете, Анри? Но вы просто недостойны выпавшего на вашу долю счастья! Прежде вы жаждали хотя бы просто благосклонной улыбки Жанны, сами говорили мне, что сочтете высшим счастьем, если она позволит вам хотя бы говорить ей о своей любви. Вы добились большего, но теперь вам мало и того. Вы ставите новые требования, еще дальше отводите те границы, в которых, по-вашему, должно заключаться полное счастье. Что же может гарантировать, что добившись осуществления этих желаний, вы не поставите ряда новых, все менее и менее осуществимых требований? Бывают такие натуры, которые не умеют быть счастливыми. Из-за них не стоит поступаться своим «я», Анри!

— Но все это — только рассуждения, Полетт; где же доказательства?

— Извольте и доказательства. Любовь должна быть прежде всего свободной и не налагать цепей. А вы хотите связать Жанну, не поступаясь лично ничем. Любовь должна облагораживать людей, способствовать им в их лучших стремлениях, а вы хотите на основании каких-то мифических прав любви помешать Жанне исполнить то, что она считает своим высшим долгом. Мало того, вы не исполняете своих обязательств. Жанна сказала вам, что ее любовь не должна мешать ее долгу к родине, и вы согласились с этим, а теперь начинаете проповедовать, что она не так, как нужно, понимает свой долг, и так далее. Мало того, вы недостаточно деликатны, так как, желая добиться своего, спекулируете на любви Жанны к отцу. Вы знаете, что ее это и без того мучит, и все-таки подливаете масла в огонь? Нет, Анри, если бы на месте Жанны была я, то я с самой очаровательной улыбкой распахнула бы перед вами дверь и предложила бы прогуляться подальше!

— Ну, что же, может быть, она так и сделает! — с горечью сказал Анри, опуская голову.

Жанна подошла к нему и, положив ему руки на плечи, промолвила:

— Нет, Анри, я сделаю все возможное, чтобы этого не случилось! Так трудно, так страшно быть вечно наедине со своей местью, со своим прошлым! Когда ты со мной, я дышу спокойнее, искреннее, верю в будущее торжество… Но к чему же ты делаешь все, что способно разъединить нас? Дай мне сначала исполнить свой долг, дай мне видеть мою родину освобожденной от засилья немецких конюхов и выгнанных из Германии немецких принцесс, и тогда…

— Жанна! — воскликнул Суврэ, лицо которого просветлело, — моя Жанна! Так обещай мне по крайней мере, что когда твоя родина не будет нуждаться в тебе, ты дашь мне руку, чтобы я мог повести тебя к алтарю!