через пятнадцать. И, ради бога, умоляю, не приставайте с вопросами к этому милому официанту. Он и так не в своей тарелке.
– Мне бы такую тарелку…
Незнакомец кивнул и исчез в дверях.
Я сидел за столиком. Я плохо соображал. Я понимал, что меня втянули в опасную игру. И сомневался даже не в том, что выиграю в этой игре, а что вообще дойду до финиша. Скорее всего, слечу с дистанции уже сегодня вечером. Тем более не исключено, что этот незнакомец из той же банды. И меня просто проверяли. А я вел себя как загипнотизированный. И сам себя заманил в сети…
И еще я подумал, что так и не разглядел лица незнакомца. Дурак. Мог хотя бы напоследок попросить его снять шляпу. Впрочем, что бы мне это дало?
К тому же у меня уже не было моей папки с моей рукописью. И, если я сегодня вечером пропаду без вести, от меня не останется ничего. Даже последней исповеди. И никто, никто не узнает, что я когда-то был. И что любил весну. И любил больное солнце. И свою работу. И книги, которые я когда-то выбросил. Черт, не выбросил, а отдал соседям! Впрочем, не одно ли и то же? Книги моих родителей… А, если и узнают, то все равно никто не заплачет. Я один на этой земле. И даже в кафе не было свидетелей, что я здесь был.
Незнакомец все предусмотрел. Мы все время находились здесь одни. Разве что Дима. Но он не в счет. Ему счет уже выписан. И немалый. Он, наверное, сможет даже учиться. А я… Разве кому-нибудь дорог? Мертвый отец, мертвая мать, бывшая жена, предавший друг… Боже, как я забыл! А девушка со странным именем Яга. Как я забыл! Она, она сможет понять. Может, бабкам-ёжкам и нельзя верить, но кому я сегодня мог еще верить? У меня просто не осталось выбора.
И я лихорадочно принялся искать в карманах мобильный. Фу… Не украли… И вдруг почувствовал, как кто-то сильно сжал мою ладонь.
– А вот звонки вам противопоказаны.
Я резко повернул голову и уперся взглядом в Диму. Ух ты! Я и понятия не имел, что у этого невзрачного паренька такая железная хватка. Я потер горящую ладонь. Похоже, будет синяк.
– Похоже, Дима, мне противопоказано это кафе.
Теперь я окончательно понял, что попал сюда не случайно. Сила рекламы. И слабость воли. Больше ничего. Ну, ведь была же реклама! Светящаяся, манящая! Каждое утро я подходил к окну с чашкой кофе и сигаретой. И видел… Себя, похожего на себя. С чашкой кофе. И сигаретой. В кафе. Рядом с моим домом. Даже название этой забегаловки не запомнил! И зачем? Вот она – сила рекламы.
– Удачи! – Дима дружески похлопал меня по плечу и слегка подтолкнул к выходу. – И никаких лишних жестов. И поворотов. И главное, поменьше думайте. Мысли сейчас – ваш главный враг.
– Мысли для всех и всегда – главный враг, Дима. Если бы не мысли, я бы здесь не очутился.
Дима подобострастно распахнул дверь кафе. Он научился играть в официанта.
Как ни странно, я последовал совету Димы. Мне это легко далось. Ни одной мысли не шевельнулось в голове, пока я машинально шел к метро. Пока машинально ехал в метро. Машинально выходил из метро… И только очутившись на улице после долгой поездки под землей, я очнулся. И мне стало… Нет, не то чтобы страшно. Скорее всего, не осознавая, я уже подготовил себя к худшему. Я даже похоронил себя. Еще утром. Разве что не успел памятник себе поставить. Я всегда плохо разбирался в памятниках. Как и в дизайне. Просто на улице мне стало очень уж неуютно. Солнце спряталось. И осталась просто ранняя весна. Промозглая, слезливая, в каркающих воронах. С ужасным дизайном. Памятник такой весне я бы не поставил.
Я понятия не имел, что будет дальше. В принципе, это было и лучше. Когда не знаешь, что произойдет, нет смысла готовиться к этому. А значит, думать об этом. Ситуация сама найдет меня. И ко мне подготовится. А мне останется только принять ее или отвергнуть.
Остановился я возле фонарного столба, как и было сказано. Я уже сам себе напоминал фонарный столб. Прямой, сосредоточенный и достойный. И ни единой мысли у нас с фонарным столбом не возникло. Как говорится – все до фонаря… Неужели я такой бесстрашный? Сомнительно. Просто, наверное, я так много за это время пережил, перепил и передумал. Что ничего уже во мне не осталось. Естественная реакция на стресс. Возможно, самый сильный стресс – это и есть противоестественное спокойствие. А мой стресс сейчас достиг пика. Когда, как столб, я замер возле столба.
Вскоре возле столба резко притормозила машина. Из нее выскочили двое великовозрастных ребятишек, в одну секунду запихнувших меня на заднее сиденье. Замки автомобильных дверей автоматически защелкнулись. Перед водительским местом было опущено тонированное затемненное стекло.
И лишь тогда я испугался. И мой стресс принял осязаемые, реальные очертания. Ужас на побелевшем лице, дрожащие руки, прерывистое дыхание… Так выглядел мой стресс. Впрочем, вот это и была правильная реакция на ситуацию. В таком состоянии мне было легче поверить. И мне поверили. И даже попытались успокоить.
– Не нужно бояться. Мы вас пригласили для мирной беседы, – услышал я хрипловатый, спокойный голос.
Я промолчал. Я был в своем репертуаре. Немого. Раве что искренне испуганного немого.
– Мы понимаем. У вас вполне оправданный шок. Но постарайтесь успокоиться. В любом случае наша беседа должна была состояться. И это, в первую очередь, в ваших же интересах.
Вообще, я понял, что так и не увижу лица этого голоса. И мне придется разговаривать с невидимкой. Глядя в темное зеркальное стекло, в котором отражался лишь я. Это в некоторой степени напоминало психическую атаку. Я смотрел прямо и видел себя. Только с чужим хриплым голосом. Я должен был разговаривать сам с собой. И себе я не имел права лгать… Нет, лучше уж с невидимкой. И я опустил голову, только бы не смотреть в свое зеркальное отражение.
– Поднимите голову и смотрите прямо перед собой. – Вот уже властвующие нотки в хриплом голосе.
Похоже, меня прекрасно видели. Каждый жест, каждое движение, каждое изменение мимики. Мне придется нелегко. Чтобы себя не выдать. Впрочем, я еще и понятия не имел, что нужно выдавать, а что – нет.
– Ваше имя?
– Кратов, Георгий Павлович. – Почему-то мой голос тоже внезапно охрип.
Скорее всего, из-за подсознательного желания
