вырастет эта вечно взъерошенная пигалица с чёрными бусинами глаз, которая когда-то бесстрашно дралась вместе с ним против стенки таганских фабричных?.. Как теперь жить рядом с ней, как смотреть на неё? Как быть её братом, раздери её на части?!. Всего неделю назад, когда Матвей вошёл в знакомый двор на Солянке и увидел стоящую с задранными головами толпу пацанов, а наверху, в качающихся тонких ветвях, – что-то гибкое, лёгкое, распластавшееся среди сучков на опасной высоте, ему и в голову не пришло… Он не узнал «сестру», даже когда она спрыгнула на землю с белой кошкой на плече – встрёпанная, с расцарапанной щекой, тяжело дышащая… И лишь когда услышал голос – звонкий, весёлый и дерзкий, когда блеснули длинные чёрные глаза, когда сверкнули зубы, – только тогда он узнал малявку-Машку. И сердце ухнуло в печёнки. И со всей очевидностью Матвей понял: не надо было возвращаться в Москву, не стоило шевелить то, что осталось за спиной… И что теперь ему делать, если Машке – шестнадцать и она до сих пор считает, что с девятнадцатилетним «братом» можно полоскаться в пруду в одном исподнем?!
– Мотька! Ты там что – в землю врос? Иди сюда-а! – жизнерадостно вопила Машка, бултыхаясь на середине пруда и поднимая столбы радужных брызг. Но Матвей сидел неподвижно, упрямо глядя в траву у себя под ногами. И не пошёл в воду даже тогда, когда Машка выскочила на берег и заскакала по траве, ходя колесом и выделывая кульбиты.
– Мотька! Иди! Купаться! Жара же! Дурак! Стоило! Сюда! Тащиться!
– Не хочу, – глухо сказал он. Машка остановилась. Растерянно, внимательно взглянула на него. Взъерошив обеими руками мокрые волосы, пожала плечами.
– Ну… пошли тогда домой. Ты голодный, наверное? Потому и злой такой?
Матвей не ответил.
– Миленький, погада-аю? – вдруг вкрадчиво пропел кто-то у него за спиной. Матвей дёрнулся, как от ожога, резко повернулся – и молодая цыганка в сползшем на затылок синем платке испуганно попятилась от него. Из-за её плеча выглядывала другая – простоволосая, совсем девчонка с рассыпанными по плечам кудрями. Матвей с минуту молча смотрел на них, не понимая, откуда они взялись. Казалось, обе цыганки беззвучно соткались из душного предгрозового воздуха.
– Вам чего? – наконец, мрачно спросил он, уже зная, что сейчас последует. И не ошибся.
– Ту романо щяво? Каско сан[37]?
– Мэ ракло[38]! Отвяжитесь! Ловэ нанэ[39]!
– Мотька, Мотька! С кем ты говоришь? – Машка прискакала, как коза, на бегу оправляя липнущую к мокрым ногам юбку, заулыбалась, – Авен бахтале, щеяле! Тумэ кэлдэрарицы[40], да?
Цыганки удивились, затеребили Машку. По по их юбкам – широким, с пышными оборками, по тому, как был повязан платок старшей, по её косам со вплетёнными в них золотыми монетами Маша сразу поняла, что это – котлярки. На их языке она могла немного говорить, выучившись ему когда-то от своей бабки Илоны, и котлярки, поняв, что встретили «свою», страшно обрадовались:
– Так вы из машороней? Знаем, как же! А мы табором стоим тут, за заставой! Месяц уже! Приходи в гости! Мы тебя сразу замуж выдадим!
– Больно нужно! – заливалась хохотом Маша. – Ещё не хватало – замуж! Я в цирк работать пойду, а в таборе вашем что мне делать?
– Тоже мне, цыганское дело – цирк… – поджала губы старшая, с неодобрением покосившись на стриженые, мокрые, стоящие дыбом Машкины кудри и её короткое, липнущее к коленям платьице. – Будешь до старости без юбки на верёвке болтаться, миленькая моя? Род свой позорить?
– А ты до старости будешь в трёх юбках и пяти фартуках по базарам болтаться! – ни капли не обидевшись, фыркнула Машка. – Ну, кому что больше нравится! Вы приходите лучше в наш театр, у меня там мама работает!
– Выдумала, миленькая, – театр! – рассмеялась цыганка. – Кто нас туда впустит-то?
– Вас – впустят! – горячо заверила Машка. – У цыган теперь свой театр есть – слышали? Вас могут и артистками принять! Петь-плясать умеете?
– Мы этим на хлеб не зарабатываем! – гордо заявила цыганка. И резко обернулась к подруге, которая давно уже робко дёргала её за рукав. – Дырза, да сой туке трубул, бибахтали[41]?!
– А что за театр у вас? – тихим, почти испуганным голосом спросила младшая. На вид она казалась ровесницей Машки. Её карие, с бархатным блеском глаза смотрели серьёзно и почти печально. – У вас бывает… музыка?
– Девлале-е… Далась ей в пасть опять та музыка! – закатила глаза старшая.
– Конечно! Что это за театр без музыки? – рассмеялась Машка. – И на гитарах играют, и на скрипке – заслушаешься! Ты приходи – и сама услышишь! Гнездниковский переулок, на Горьковской, всякий покажет! Завтра утром – репетиция, тебя пропустят! Скажи, что к Нине Бауловой, это моя мама, я предупрежу…
– Этого нам не хватало! – резко, почти грубо прервала её старшая. Схватив ойкнувшую подругу за руку выше локтя, рывком заставила её подняться с травы. – Идём, дура! Распахнула рот, обрадовалась… Совсем с ума сошла, и тут ей музыка под хвост воткнулась… А ты отстань от неё, родненькая, отстань! – зло набросилась она вдруг на растерявшуюся Машку. – Скачи своей дорогой, какая из тебя цыганка?! Ноги голые, башка стриженая – тьфу! Цыга-анка, тоже мне! Всё врёшь! С парнем купаться раздетая таскаешься, без стыда, без совести!
– Ты с ума сошла?! – вспыхнула Машка, сжимая кулаки. – С каким парнем?! Мотька – брат мне!
– Бра-а-ат?! Кому подурнее ври! Брат! Слепой увидит, какими он на тебя глазами смотрит, брат этот! Постыдилась бы, ненаглядная! Дырза, а ты что выпялилась?! Идём отсюда, несчастная! Я тебе покажу «музыку»! Как вот дам кулаком сейчас!..
Возмущённая Машка попыталась было сказать что-то ещё, но цыганка яростно замахнулась на неё, схватила упирающуюся подружку за руку и поволокла её прочь. Маша и Матвей остались одни.
– Вот полоумная-то… – пожала плечами Машка. – На пустом месте разошлась! А что я ей плохого сказала?.. Мотька, ты чего? Что ты там увидал в воде? Рыба, что ли, плеснула?
Матвей молча, не поворачиваясь, смотрел на потемневшую гладь пруда.
– Мотька… – озадаченно позвала Машка снова, гадая, какая муха укусила «брата».
– Что «Мотька»? Видишь – гроза идёт? Пора домой!
На Покровке им пришлось пробираться через завалы битого кирпича, груды досок и горы песка: там сносили старый дом и рядом строили новый. Пол-улицы было перегорожено гружёными подводами, возле которых стояли сумрачные чёрные мужики. Один из них, улыбаясь и взмахнув рукой, окликнул их:
– Эй, чяворалэ!
– Тьфу, пропасть – опять ваши! – выругался Матвей. – Марья, идём отсюда!
– Чаёри, эй! Ту смолякоскири сан[42]?
Машка сразу остановилась как
