жизни общества у нас дома.
— Вот ведь въедливые какие! — вспылил Терри. — Конечно же, им не понять мира мужчин! Они не люди, а сборище самок!
Это говорилось после того, как Терри пришлось признать, что они размножаются партеногенезом.
— Жаль, что наши умы не такие же въедливые, — ответил Джефф. — Ты и вправду думаешь, что нам делает честь то, что мы плетемся под ручку с бедностью и болезнями? У них царят покой и изобилие, довольство и красота, доброта и ум. По-моему, они очень неплохой народ!
— Вот увидишь, у них есть изъяны, — стоял на своем Терри. Отчасти из чувства самооправдания мы втроем начали выискивать у них недостатки. До прибытия сюда мы очень подробно развивали эту тему — в своих бессмысленных размышлениях и разговорах.
— Допустим, они есть, — вновь и вновь повторял Джефф. — Тогда каковы же они?
Мы были совершенно уверены в неизбежной ограниченности большинства женщин и наличии у них изъянов и пороков. Мы ожидали, что они подвержены так называемому «женскому тщеславию» — «рюшки-безделушки», а обнаружили, что они изобрели одежду более совершенную, чем китайское платье, при желании богато украшенную, неизменно удобную, изящную и со вкусом пошитую.
Мы ожидали увидеть отупляющий, изнуряющий и монотонный труд, а обнаружили смелые решения социальных вопросов, далеко превосходящие все наши усилия, вкупе с полностью равным нашему уровню технического и научного развития.
Мы ожидали встретить убогость и низость, а увидели столь развитое общественное сознание, по сравнению с которым наши народы выглядели дерущимися детьми, к тому же слабоумными.
Мы ожидали столкнуться с завистью, а увидели всеобъемлющую сестринскую любовь и непредубежденность мышления, которые нам даже не с чем было сравнивать.
Мы ожидали столкнуться с истерией, а встретили здоровых и энергичных людей с уравновешенным характером, которым, например, невозможно было объяснить привычку к сквернословию, хоть мы и пытались.
Все это вынужденно признал даже Терри, однако он по-прежнему настаивал, что очень скоро мы увидим и оборотную сторону.
— Все же понятно, разве нет? — запальчиво спорил он. — Здесь все чертовски неестественно, я бы сказал — невозможно, если бы мы тут не находились. Ты еще увидишь всякие ужасы, вот посмотрим! Например, мы пока еще не знаем, как они обходятся с преступницами, с умственно отсталыми и со стариками. Ты подметил, что мы таких не видели?! Здесь должно быть что-то подобное!
Я готов был согласиться, что «должно быть что-то подобное», поэтому взял быка за рога — скорее корову! — и расспросил Сомель.
— Хочу найти изъян во всем этом совершенстве, — напрямик сказал я ей. — Просто невозможно, чтобы у трех миллионов людей не было недостатков. Мы изо всех сил пытаемся понять и вникнуть. Ты не против помочь нам, сказав, какие, по-вашему, худшие черты есть у вашей уникальной цивилизации?
Мы сидели в тенистой беседке в одном из плодоносных садов. Вкусный обед был съеден, перед нами стояла тарелка с фруктами. С одной стороны от нас простирались пышные луга, с другой, в саду, были расставлены столы — на достаточном расстоянии друг от друга, чтобы не мешать отдыхающим. Здесь хотелось бы заметить, что при всей их «тщательной сбалансированности населения» скученности нигде не наблюдалось. Всюду было просторно и свободно, светило солнце, дул прохладный ветерок.
Сомель оперлась подбородком о ладонь, поставила локоть на стоящую рядом низенькую стенку и оглядела дивную землю.
— Конечно, у всех нас есть недостатки, — ответила она. — В том смысле, что можно сказать — мы имеем больше того, к чему привыкли. То есть наш идеал совершенства отодвигается все дальше. Но мы не опускаем руки, поскольку наши документы свидетельствуют об успехах, причем значительных.
В самом начале — хоть мы и ведем род от безупречной матери — мы унаследовали черты и особенности предшествовавшего ей общества насилия. И время от времени они проявлялись — иногда очень тревожно. Однако прошло… да, шестьсот лет прошло с тех пор, когда у нас были те, кого вы называете «преступницами».
Конечно, первым делом мы занялись искоренением, где только возможно, низменных стремлений.
— Искоренением? — переспросил я. — Как вам это удалось — с партеногенезом?
— Если девушка, у которой проявлялись отрицательные качества, все еще могла осознавать свой общественный долг, мы просили ее исполнить его, отказавшись от материнства. Носительницы самых худших качеств были, по счастью, не способны к продолжению рода. Но если недостаток состоял в несоразмерном эгоизме, тогда девушка могла быть уверена, что у нее есть право иметь детей, даже если они окажутся лучше других.
— Это понятно, — заметил я. — А затем она скорее всего стала бы воспитывать их такими же, как сама.
— Этого мы никогда не позволяли, — тихо ответила Сомель.
— Не позволяли? — удивился я. — Не позволяли матери воспитывать своих детей?
— Конечно, нет, — сказала Сомель, — если она не подходила для исполнения священного долга.
Эти слова нанесли ощутимый удар по моим прежним убеждениям.
— Но я считал, что материнство было для каждой из вас…
— Материнство — да, то есть родовая функция по произведению на свет ребенка. Однако обучение — наше самое высокое искусство, и доверяется оно самым искушенным.
— Обучение? — снова удивился я. — Я сейчас не об обучении, а о материнстве, включающем не только рождение ребенка, но и его воспитание.
— Воспитание детей включает в себя обучение и доверяется только самым компетентным, — повторила она.
— Значит, вы разлучаете мать с ребенком! — с холодным ужасом вскричал я, испытав нечто похожее на предчувствие Терри, что среди стольких достоинств должно скрываться нечто плохое.
— Не всегда, — терпеливо объяснила она. — Понимаешь, почти все женщины ставят материнство превыше всего. Каждая девушка почитает его за великое благо, за высшую радость и честь, за нечто глубинное, личное и самое драгоценное. То есть воспитание детей превратилось у нас в культуру, в науку, столь глубоко изучаемую и применяемую с таким мастерством и навыками, что чем больше мы любим детей, тем меньше мы хотим доверять их неумелым рукам — даже своим собственным.
