Кирилл с Дымком также поднялись. Дьякон благословил стражника, а сотник поднес раскрытую ладонь к берету.
– Послушай, Степа, – как бы уже невзначай, вне содержания предыдущей важной беседы спросил Дымок, провожая стражника к двери. – Ты, часом, не слыхал о том, есть ли угроза от совокупных шаек разбойничьих какой-либо крупной сокровищнице царской, или там собранию редких вещей диковинных, скажем, библиотеки?
– Да нет вроде, – слегка удивленно ответил Степан. – Все то ценное, что ты назвал, оно ж ведь в тайных подземельях царских спрятано надежно. В тех, что мастера италийские строили, убиенные потом на дороге обратной в свое отечество, то ли разбойниками, то ли еще кем, чтобы расположение ходов запутанных разгласить не смогли.
– Ну, тайна тайной, но надежно ли стража московская входы-выходы охраняет?
– Да стража-то здесь и ни при чем. Где те входы в подземелья кремлевские – мы и знать не знаем. Я думаю, что опричники, да и то только те, кто Малютины друзья ближайшие, охрану подземелья несут. Так что здесь нам с вами беспокойства не будет… Ну, еще раз прощайте, коли что! – опять поклонился Степа и вышел из блокгауза, легко отворив тяжелую дубовую обитую железом дверь.
– Да уж, можно не беспокоиться! – задумчиво, с расстановкой, как бы про себя произнес Дымок. И, сев напротив Кирилла, уже другим, бодрым голосом обратился к нему: – Ну, что, отец-особник, давай думать дальше!
Пока Степа вместе с лешими весело воздавал должное «спиритус вини», открытому засекреченными народными умельцами, на другом конце Москвы в большом аляповато-вычурном тереме Басманова также происходило совещание, на котором царило прямо противоположное настроение.
В малой столовой палате для ближних, где три дня назад было принято решение о нападении на заставу леших, сидели, в основном, те же опричники. Басманов-старший, как хозяин, располагался во главе стола. Обычно он, возвышаясь над столом, вольготно раскидывался в массивном кресле, широкие, из красного дерева, подлокотники которого оканчивались львиными лапами. Лапы были шире столешницы, и поэтому казалось, что руки хозяина охватывают и держат весь стол, готовые поднять его и опрокинуть на непочтительного гостя. Однако на сей раз кресло стояло как-то незаметно, бочком, и сам Басманов, съежившийся в нем, с руками, смиренно сложенными на коленях, а не на грозных львиных лапах, обращал свой взор не поверх стола, а, как и все присутствующие, смотрел в темноватый угол возле двери. Там на небольшой лавке, предназначенной для слуг, грузно сидел невысокий, коренастый человек с куцей бороденкой и реденькими усами, одетый в довольно простой темно-малиновый кафтан, мешковато сидевший на его непропорциональном теле. Он говорил глухим голосом, в котором чувствовалась привычка не просто повелевать людьми, а определять одним движением губ жизнь или смерть.
– Ну что, умники, архистратиги хреновы, объясните, по что и как я лучших бойцов своих положил, по вашему плану-замыслу действовавших? Только трое и уцелели из полутора сот! Бойцы из тайного отряда, их ни одна живая душа в глаза видеть не должна иначе, как перед смертью лютою, а теперь их тела телегами с пустыря гребаного возят, на опознание выставляют посередь площади?! Хорошо хоть, что все, их единожды видевшие, в сырой земле гниют, так что спишется все на неизвестных залетных разбойников. Но не для того мы их в месте тайном собирали и сберегали, чтобы вот так, ни за что, ни про что положить!
В наступившей тишине опричники сидели, потупив взоры, боясь пошевелиться и даже не смея громко дышать. Наконец Басманов-старший осипшим, виновато оправдывающимся голосом произнес:
– Так ведь, Малюта, сокол ты наш ясный, мы же когда умишками своими скудными пораскинули, то ведь к тебе, отец родной, за советом-помощью обратились тотчас, чтобы научил ты нас, как дальше действовать к сугубой пользе государственной.
– Ты что, Басманов, на меня всех собак повесить хочешь? – повысил голос Малюта и, перебив его жалкий протестующий возглас, продолжил: – Кто мне про придурков недоделанных толковал, говорил, что поморы-де только со всяким мужичьем управляться горазды? А они, оказалось, накупили себе мушкетов да гранат аглицких, которых у нас еще и в глаза не видывали, да встретили моих орлов, ничего не чаявших, огненным боем смертным! Тут еще и подмога им, откуда ни возьмись, со всех сторон пришла! В общем, так: сами заварили эту кашу с поморами-дружинниками – сами ее и расхлебывайте. Я вам больше подмоги не дам. И чтобы через две седмицы виноватые в гибели моих людей мне головой были выданы. Иначе, – он сделал томительную, угрожающую паузу, – я сам виноватых найду. И не где-нибудь, а средь здесь сидящих!
Малюта поднялся, презрительно-небрежным жестом остановил бросившегося провожать его Басманова и вышел, широко распахнув дверь, за которой его поджидали, напряженно изготовившись, четверо телохранителей. Один из них, уходя, прикрывая хозяина со спины, заглянул в палату, и на его азиатском лице появилась ядовитая улыбка, больше похожая на оскал. Он обвел недобрым взглядом всех присутствующих, демонстративно вынул наполовину из ножен, висящих на поясе, кривой турецкий нож, затем с огорченным ворчанием, как собака, у которой отобрали кость, кинул клинок обратно в ножны и, резко повернувшись, исчез вслед за Малютой.
В палате повисла напряженная тишина. Опричники в страхе и надежде обратили взоры на Басманова, тщетно стараясь разглядеть выражение его опущенных глаз, скрытых под густыми нахмуренными бровями. Довольно быстро опытный царедворец, закаленный в многолетних смертельных интригах, стряхнул оцепенение, вызванное грозным предупреждением Малюты. Басманов поднял наконец глаза и обвел всех присутствующих пристальным взором.
– Ну, что, добры молодцы, опростоволосились чуток? Хотели чужими руками жар загрести, а оно вишь как вышло! Что же вы, дубины стоеросовые, не разглядели у поморов этих хитрого огнестрельного снаряда аглицкого? Все над одеждой их простецкой хихикали, нет, чтоб вооружение рассмотреть попристальней!.. Ну, да ладно, – продолжил он после паузы. – Сейчас надо думать, как Малюту ублаговолить. Хватит вам меды хлебать да танцы танцевать! Готовьтесь сабельки да ножики взять в белы рученьки, да грызть-кусать врагов государевых, как верные псы легавые! Вам ведь не привыкать-стать!.. Для начала поступим незамысловато: пройдем огнем да мечом по слободке этой плотницкой, откуда поморам помощь пришла в виде стражника местного. Но карать слободку будем как притон разбойничий, из которого якобы на заставу нападение и сделано! А стражника этого, как разбой допустившего и за вверенной ему слободкой недоглядевшего, головой Малюте и выдадим на позор и поругание, да на казнь лютую! Давайте, голуби, по чарке-другой подымем за здравие друг дружкино, закусим малость до вечера, а завтра поутру, благословясь, и приступим. Тем паче, что заставу поморов там уже и сняли за ненадобностью и в другое место перебросили!
