ухудшила и без того уже шаткое положение.
Но мне не пришлось этим заняться. Едва я похоронил отца, как телеграмма Полунина вызвала меня в Париж. Использовав публикацию моей книги «Конец Распутина» как предлог, дочь Распутина, Мария Соловьева, возбудила иск против меня и великого князя Дмитрия, требуя от убийц ее отца компенсации в 25 миллионов «за моральный ущерб». Я должен был все бросить и немедленно ехать в Париж.
Интересы Марии Соловьевой защищал господин Морис Гарсон. Я доверил свою защиту господину Моро-Жаффери.
В итоге, поскольку миновал срок давности и суд объявил себя неправомочным, все кончилось постановлением о прекращении дела. Личность жалобщицы не способствовала ее успеху. Ее мужем был тот самый Соловьев, одновременно агент большевиков и немцев, деятельность которого парализовала усилия всех, кто готовил бегство императорской семьи, находившейся в плену в Тобольске, в Сибири.
Дочь Распутина поддерживал в ее притязаниях еврей Аарон Симанович, бывший секретарь Распутина. Ему и принадлежала инициатива возбуждения процесса, который он был готов оплачивать.
Я отправился к Ирине в Кальви, когда окончательно уверился в прекращении процесса. Она рассказала, что местные жители, узнав про начатый против меня процесс, отправили протест депутату от Корсики, господину Ландри.
Вскоре мы поехали в Рим. Как я и опасался, я нашел мать в плачевном состоянии здоровья. Тетя Бишетт не скрывала от меня, что очень этим встревожена. Она сказала, что клеветнические статьи обо мне, судебный процесс, не говоря уж о многочисленных письмах друзей, присланных с добрыми ли или дурными намерениями, которые родители получали в последние месяцы, конечно же ухудшили нервное состояние матери и ускорили кончину отца. Эти было тем более печально, что я был бессилен исправить зло, причиной которого невольно являлся.
Я уговаривал мать пожить у нас в Булони. Перемена обстановки, присутствие обожаемой внучки, общество старых друзей, живших в Париже, которых она не видела много лет, казались мне более благоприятными условиями, чем те, что ждали ее, если бы она осталась одна в Риме.
Наконец она согласилась, и было условлено, что через несколько месяцев она переедет в Булонь.
* * *
Мне требовался управляющий, чтобы заняться нашими владениями в Кальви, то есть домом в цитадели и фермой. Мой слуга Педан казался мне вполне подходящей кандидатурой. Я решил отправить его туда не потому, что он пытался меня отравить, как считал Фульк, – напротив, никто не был более достоин доверия, – но из-за того, что он не признавал ничьего авторитета, кроме моего, и его дерзость не знала предела.
Я подыскивал лакея, чтобы заменить отправленного в Кальви Педана, и одна из наших знакомых порекомендовала мне молодого русского, искавшего места. Поскольку она всячески нахваливала своего протеже, я попросил незамедлительно прислать его ко мне. Гриша Столяров сразу же понравился мне. Во всем его облике было что-то столь чистое и честное, что с первого взгляда вызывало симпатию и доверие. Когда я увидел его внешность, манеры и очаровательное лицо улыбающегося ребенка, я нанял его, не колеблясь ни секунды.
Он рассказал мне про свою жизнь и свои несчастья. Его семья жила на Украине. Сражаясь в Белой армии, он был среди тех нескольких кавалеристов, которым в 1919 году удалось выйти на связь с разведчиками Сибирской армии. Эвакуированный в Галлиполи с остатками армии Врангеля, он узнал там, что в Бразилии требуются земледельцы, и отправился с шестью сотнями товарищей в Рио-де-Жанейро. Но поскольку их хотели использовать только лишь на кофейных плантациях в очень тяжелых условиях, многие отказались и через несколько дней отплыли на том же самом судне, на котором прибыли. Капитан мечтал отделаться от неудобных пассажиров. Когда они находились в Средиземном море, известие, что они будут высажены на Кавказе, возбудило общее возмущение среди русских. Капитан, не имевший возможности бороться с сотнями людей, твердо решившими не позволить выдать себя большевикам, телеграфировал с Корсики французским властям и попросил инструкций. Ему ответили, что те, кто отказывается высадиться на Кавказе, должны быть оставлены в Турции. Мало кто выбрал Кавказ. Все остальные высадились в Константинополе и должны были выкручиваться, как могли. Так Гриша провел три года. Все это время ему не везло. Совсем один, без известий о семье, оставшейся на Украине, он решил ехать в Париж и поселиться у каких-нибудь соотечественников, мечтая обрести после всех невзгод спокойную домашнюю обстановку.
Что касается спокойствия, он мог бы найти что-нибудь получше. У нас царила непрерывная суета, и мы сами никогда не знали накануне, где окажемся на следующий день. Тем не менее, он потихоньку привык, привязался к нам, как и мы к нему, и стал почти членом семьи.
Я никогда не встречал существа более бескорыстного и начисто лишенного духа стяжательства. Когда он узнал о наших осложнениях, он отказался от платы за свои услуги. В нашу эпоху эгоизма и корыстолюбия едва ли можно привести много примеров подобного презрения к деньгам вкупе с такой преданностью.
Сейчас Гриша по-прежнему с нами, но теперь он не один. Он женился в 1935 году на прелестной юной басконке, черноглазой, резвой и живой, характер которой дополняет характер мужа. Он ее обожает, и она ему платит тем же. Гриша и Дениз, оригинальная русско-баскская пара: две расы, два характера, смешанные в общем союзе. Мы уважаем и любим их.
Глава XII. 1928–1931 годы
Смерть императрицы Марии Федоровны. – Вещи, украденные у нас в России, продаются в Берлине. – Смерть великого князя Николая. – Потеря денег в Нью-Йорке. – Кальви. – Я рисую чудовищ. – Матушка переезжает в Булонь. – Племянница Биби. – Письмо князя Козловского. – «Двуглавый орел». – Смерть Анны Павловой. – Похищение генерала Кутепова. – В Шотландии с алварским махараджой. – Разгадка тайны и мой поспешный отъезд. – Смерть махараджи. – Разоблачение его жестокости
13 ноября 1928 года в Дании в возрасте восьмидесяти одного года скончалась вдовствующая русская императрица. Вместе с ней словно умерло все прошлое. Влияние этой замечательной женщины всегда было спасительным для ее второй родины, и можно лишь сожалеть, что ее плохо слушали в последние годы существования императорской России. В семейной жизни она имела непререкаемый авторитет. Лично я не могу забыть, с какими пониманием и добротой она устраняла препятствия во время моего сватовства к ее любимой внучке.
Императрица провела последние дни в Дании, на вилле Видере, которой владела вместе с королевой Александрой. Обе сестры любили это простой сельский дом, где они собрали самые дорогие им реликвии.
Когда мы приехали в Копенгаген, гроб был уже перенесен в русскую православную церковь. Покрытый русским морским андреевским флагом и Даннеброгом
