— от щедрот!
— Спасибо, дядь Саш! — благодарю грузчика.
— А… — отмахнулся тот, поудобней приваливаясь к стене, — говно вопрос! И не дядькай мне! Санычем называй!
— Ага… — киваю согласно, — всё, Саныч, я побежал!
Магазин этот не слишком близко к дому, так что, держа подмышкой перетянутые бечёвкой мешки, скатанные в подобие рулона, я успел передумать много всякого, пока возвращался в квартиру.
Пару месяцев ещё назад я бы и не подумал рассказывать о нас чужим людям, но в Союзе такое вот любопытство воспринимается совершенно естественно, равно как и открытость. Здесь вообще много всего по-другому, и, честное слово, я не знаю, что лучше — подобная простота нравов и открытость, когда соседи знают друг друга и считают себя вправе вмешиваться в воспитание чужих детей, или — отстранённость, замкнутость моего времени, когда не знаешь, как зовут соседа, живущего через дверь.
В Союзе общественное очень ярко доминирует над личным. Все эти пионерские и комсомольские организации, партийные органы и рабочие коллективы, лезущие в частную жизнь с грацией носорога, выбешивают порой, но не могу не признать, что некоторая польза от них всё ж таки есть.
Человеку, получившему нормальное воспитание и образование, этот кондовый коллективизм и общественная доминанта скорее в тягость, по крайней мере столь давящая и навязчивая. Он и без того знает, что нельзя сморкаться в занавеску и бить женщин, и что нужно мыть руки после туалета.
«Представитель общественности», будь то парторг Иван Петрович или соседка баба Клава, лезущие в его жизнь, вызывают только раздражение, притом вполне закономерное.
Но есть и выходцы из деревень, послевоенная безотцовщина, воспитанная улицей и приобщившаяся к стакану и табаку с малых лет, и их, чёрт подери, много…
… а тормозов у них — мало! Они не умеют, а часто и не способны просчитать последствия своих поступков самостоятельно, и их нужно одёргивать, бить по рукам и напоминать элементарные, казалось бы, вещи.
В общем, здравое зерно во всём этом есть — воспитание через коллектив, ну и, разумеется — тотальный контроль всего и вся. Хм… я бы даже сказал, прежде всего — контроль! Тотальный.
Всё это грубо и кондово, но кое-как работает, по методичкам, наспех слепленным в тридцатые годы и давным-давно устаревшим.
Здесь вообще много такого — устаревшего, застывшего, не подлежащего пересмотру. Начиная, хотя бы, от закостенелых идеологических догм, не стыкующихся с действительностью и мешающих нормальному развитию страны…
Мельком увидев себя в отражении витрины, сбился сперва с шага, а потом и с высоких мыслей.
' — Щегол!'
Вид у меня, как это часто бывает у подростков, растущих неравномерно, достаточно нелепый и отчасти забавный, что подчёркивает старая одежда с чужого плеча. Ничего, в общем-то, страшного… но всколыхнулось подростковая, мать её, неуверенность…
Настроение заскакало, и вся политология вымелась бушующими гормонами из головы, как веником! Какой, к чёрту, СССР и его экономический курс…
… вон, девчонки симпатичные прошли, хихикают! А ничего так… особенно та, тёмненькая, с чуть кошачьим разрезом глаз, стройными длинными ножками и походкой танцовщицы…
— Осторожней, парень! — рявкнул на меня молодой, плотный крепыш с усами подковой, свисающими ниже массивного подбородка, — Смотри, куда идёшь!
— А, да… извините! — я непроизвольно покосился на уходящую танцовщицу, и прохожий, в которого я врезался, проследив за направлением моего взгляда, хмыкнул, уже без злобы.
— Да… понимаю, — усмехнулся он в усы, и подтолкнул меня, — сам бы… Ну всё, иди!
— Извините, — краснея почему, повторил я ещё раз, и заспешил домой, уже не оглядываясь.
Дом, в котором мы живём, в самом центре Москвы, центральней, наверное, только сам Кремль, и понять, почему в таком месте и в таком доме банальная коммуналка, лично я не в силах. Какой-то выверт советской бюрократии, не иначе…
Жилых зданий здесь, в общем-то, и нет, зато есть ГУМ, Кремль, Мавзолей, правительственные здания и прочая казёнщина. А до овощного, хлебного, или скажем, школы, путь выходит не самый близкий.
Расстояния особо не пугают, да и чего бояться-то после провинции? В посёлке из общественного транспорта только тракторный прицеп, так ходить я умею, да и раньше, в общем-то, не боялся.
Но вот сейчас, пробежавшись сперва до ближайшего овощного, а потом, сделав кружок и оценив район получше, я задумался…
… а что это, чёрт подери, происходит⁈ Мы в этом доме на виду, как, наверное, в аквариуме!
Может, конечно, это всё совпадение, и старинный бабушкин друг, ведя свою Игру, просто высказал пожелание, чтобы нам дали комнату в центре столицы. Вот и дали, трактовав пожелание буквально…
А у меня, чёрт бы её побрал, паранойя начинается! Зачем, почему⁈ Обычный это бюрократический выверт, или продолжение некоей Игры? Вот и думай…
В квартире я, поглядев на известковые следы, тянущиеся по коридору до нашей комнаты, разуваться не стал. Всё равно потом мыть… и всё равно, что бы мы не делали, неизбежен скандал!
— Где тебя носило? — поинтересовалась мама, откладывая в сторону шпатель и разминая уставшие кисти рук, — На собаках добирался?
— Почти, — невольно усмехаюсь я, — очень далеко магазин был.
— А поближе? — вскинула бровь мама.
— А нет поближе, — играть лицом я умею не хуже, — только ГУМ!
— С чего бы это… — начало было мама, потом хмыкнула, нахмурилась и замолчала, переваривая новую информацию.
Нас ведь, по факту, никто ни о чём не предупреждал, а просто… вот — ордер, адрес… въезжайте! Вот и въехали…
Нахмурившись, и, очевидно, обдумывая услышанное, мама помогла мне собрать мусор в мешок, придерживая горловину. В основном это старые, содранные со стен газеты, пожелтевшие от времени, и среди них, как специи, дохлые насекомые и кладки тараканьих яиц, от вида которых меня прямо-таки воротит.
— Только сам мешок не выкидывай! — крикнула мне вслед мама, когда я уже выскакивал из двери, — Вытряхни в бак, сам мешок нам ещё пригодится!
— Ясно! — поправив туго набитый, но в общем-то лёгкий мешок, сбежал вниз, и там только вспомнил, что не видел поблизости мусорок, или вернее всего — просто не обратил на них внимания, когда проходил мимо.
— Та-ак… — оглядываюсь, но аборигенов, как назло, у подъезда не наблюдается, а возвращаться в квартиру, чтобы спросить у туземцев, желания не возникло. Эти, подозреваю, либо начнут объяснять, приправляя объяснения сочными эпитетами о моей умственной отсталости, либо, как вариант, пустятся в путаные разговоры, говоря о том, что нужно пойти налево, но показывая при этом вправо, а в качестве точек координат используя выражения, понятные сугубо местным.
Возможно, и даже, скорее всего я не прав, но подростковый максимализм и боязнь показаться смешным, подстёгнутые гормонами, всплыли на
