Глава XIII
СМЕРТЬ НЕРОНА
С первыми признаками весны 68 года Веспасиан возобновил кампанию. Мы уже говорили, что план его заключался в подавлении иудаизма шаг за шагом, подвигаясь с севера и запада к югу и востоку, принуждая бегущих от него запереться в Иерусалиме, с тем чтобы там истребить это скопище мятежников без пощады и милосердия. Таким образом, он продвинулся до Еммауса в семи лье от Иерусалима у подножия большого склона, который ведет от равнины Лидцы к святому городу. Он считал, что еще не пришло время атаковать Иерусалим; он опустошил Ид умею, затем Самарию и 3 июня перенес свою главную квартиру в Иерихон, откуда отправил экспедицию для истребления евреев в Перее. Иерусалим был стеснен со всех сторон; страшный круг замкнулся вокруг него. Веспасиан возвратился в Кесарею, чтобы собрать все свои силы. Здесь он получил известие, которое прекратило разом его деятельность и на два года продлило сопротивление Иерусалима и революцию.
Нерон умер 9 июня. Во время рассказанных нами событий в Иудее он продолжал свою артистическую карьеру в Греции; в Рим он возвратился лишь в конце 67 года. Никогда он так не веселился; в угоду ему все игры были отпразднованы в течение одного года; все города отправили ему призы своих состязаний; ежеминутно к нему являлись депутации с просьбой приехать петь в их родные города. Этот большой ребенок, ротозей (а быть может, насмешник), каких еще не бывало, был в восхищении: «Одни греки умеют слушать, — говорил он, — одни греки достойны меня и моих стараний». Он осыпал их привилегиями, объявил на истмийских играх свободу Греции, с щедростью широкой одарил оракулы, пророчествующие в его пользу, покарал тех, кем остался недоволен: как говорят, велел удавить одного певца, который не понизил своего голоса настолько, насколько нужно было, чтобы выдвинуть вперед его голос. Гелий, один из тех презренных людей, которым, уезжая, он дал все полномочия над Римом и сенатом, торопил его вернуться; начинали обнаруживаться самые серьезные политические симптомы; Нерон отвечал ему, что для него важнее всего его репутация артиста, так как он вынужден заботиться о своих ресурсах на то время, когда он не будет императором. Действительно, он постоянно думал о том, чтобы в случае, если судьба низведет его на положение частного человека, он мог бы жить своим искусством, и когда ему замечали, что он слишком утомляется, он говорил, что упражнения, которые теперь для него составляют лишь отдых от государственных забот, быть может, впоследствии дадут ему кусок хлеба. Ничто не льстит до такой степени тщеславию светских людей, немного занимающихся искусством или литературой, как воображение, что если бы они были бедны, то могли бы прожить своим талантом. При всем этом он имел слабый и глухой голос, хотя и соблюдал для его сохранения смешные предписания медицины той эпохи; его фонаск постоянно находился при нем и ежеминутно предписывал ему самые ребяческие предосторожности. Краска бросается в лицо при мысли, что Греция была запятнана таким пошлым маскарадом. Однако некоторые города держались хорошо; злодей не осмелился явиться в Афины; туда его не приглашали.
Тем временем до него доходили самые тревожные вести; почти уже год прошел, как он покинул Рим; он дал приказ возвращаться. Возвращение соответствовало самому путешествию. В каждом городе его встречали как триумфатора; разрушали стены для его торжественного въезда. В Риме устроен был неслыханный карнавал. Нерон ехал на колеснице, служившей при триумфе Августа; рядом с ним сидел музыкант Диодор; на голове у него был олимпийский венец, справа лежал пифийский; впереди несли все прочие венцы и доски с перечнем всех его побед, имена тех, кого он победил, названия пьес, в которых он выступал; за ним следовали клакеры, разделявшиеся на три рода клаки, изобретенные им, и всадники Августа; для его въезда снесли арку Большого Цирка. Кругом раздавались клики: «Да здравствует Олимпионикий! Пифионикий! Август! Август! Нерон-Геркулес! Нерон-Аполлон! Единственный периодоникий! единственный во все времена! Август! Август! О божественный голос! блаженны слышавшие его!» Все поднесенные ему 1800 венцов были выставлены в Большом Цирке и прикреплены к египетскому обелиску, который был здесь поставлен Августом, чтобы служить метой.
Наконец заговорила совесть в благородной части человеческого рода. Восток, за исключением одной Иудеи, не краснея, переносил эту позорную тиранию и даже чувствовал себя при ней хорошо; но на Западе чувство чести еще не умерло. Одну из славных заслуг Галлии составляет, что низвержение подобного тирана было делом ее рук. В то время, как германские воины, полные ненависти к республиканцам и рабски послушные своему принципу верности, исполняли при Нероне, как и при всех императорах, роль преданных ему телохранителей, призыв к восстанию первый кликнул потомок бывших королей Аквитании. Движение это было действительно галльским; галльские легионы, не принимая в расчет возможных последствий, с увлечением, очертя голову, бросились в революцию. Сигнал к восстанию подал Виндекс около 15 марта 68 года. Известие быстро дошло до Рима. Тотчас же на стенах города появились сделанные углем оскорбительные надписи: «Он допелся до того, что разбудил петухов (gallos)», — гласили эти плохие остроты. Нерон сперва только смеялся над этим; он даже выразил удовольствие по поводу того, что таким образом представится случай обогатиться посредством разграбления Галлии. Он продолжал петь и развлекаться до того момента, когда Виндекс велел расклеить всюду воззвания, в которых он относился к Нерону как к жалкому скомороху. Скоморох, находившийся в то время в Неаполе, написал тогда сенату, требуя правосудия, и направился в Рим. Однако он усиленно показывал, что занят только некоторыми новоизобретенными музыкальными инструментами и, в частности, чем-то вроде гидравлического органа, насчет которого он серьезно совещался с сенаторами и всадниками.
Известие о поражении Гальбы (3 апреля) и присоединении Испании к Галлии, полученное за обедом, поразило его как ударом грома. Он опрокинул стол, за которым обедал, разорвал письмо, в гневе разбил два весьма ценных чеканных кубка, из которых привык пить. В смехотворных приготовлениях, за которые он взялся, главная забота его была посвящена его инструментам, разным театральным принадлежностям, и затем женщинам, которым он приказал одеться амазонками, с круглыми щитами, топорами и гладко остриженными волосами. В нем происходила странная смена уныния и жалкого шутовства, и одинаково трудно как относиться к этому состоянию серьезно, так и считать его за сумасшествие, так как все поступки Нерона колебались между черной злобой жестокого глупца и иронией человека пресыщенного. У него не было идеи, которая бы не носила характера ребячества. Мнимый мир искусства, в котором он жил, сделал его совершенным идиотом. Иногда он думал не столько о борьбе, как о том, чтобы отправиться к врагам и тронуть их сердца своими слезами; он сочинял уже epinicium, который он пропоет с ними после примирения; то ему приходило в голову умертвить всех сенаторов, вторично зажечь Рим и во время пожара выпустить в город диких зверей из цирка. Особенно изливался его гнев на галлов; он заговаривал об истреблении всех галлов, живущих в Риме, в качестве виновников преступлений своих соотечественников и подозреваемых в желании к ним присоединиться. Между прочим, у него появлялась мысль перенести резиденцию империи, удалиться в Александрию; он вспоминал, что пророки обещали ему восточную империю и, в частности, иерусалимское царство; мечтал о том, что будет жить своим музыкальным дарованием, и такая возможность, которая будет служить лучшим доказательством его талантов, втайне его радовала. То он находил утешение в литературе; указывал на особенности своего положения: все, что с ним случалось, было неслыханным; никогда государь при своей жизни не терял столь обширной империи. В самые тяжелые свои дни он ни в чем не изменял своих привычек; больше разговаривал о литературе, нежели о галльских делах; пел, острил, ходил в театр инкогнито, потихоньку писал одному актеру, который ему нравился: «Как скверно, что я так занят».
