Молодые юристы не скрывали своих политических убеждений, тем более что почти все они сходились в этом вопросе: зарегистрированы были как демократы, сами себя считали либералами и голосовали за президента Кеннеди. Одним из редких исключений был Уэсли Джеймс Либлер (друзья звали его Джим), 32-летний литигатор из Нью-Йорка, рекомендованный в комиссию деканом Школы права Чикагского университета, где он учился. Родился он в Лэнгдоне, штат Северная Дакота, и вырос на сельских просторах Великих равнин. Либлер во всеуслышание твердил о своей страстной приверженности республиканским взглядам и похвалялся тем, что на президентских выборах в ноябре собирается голосовать за сенатора из Аризоны Барри Голдуотера. Однако на личную жизнь его консервативные предпочтения не распространялись: он с удовольствием развлекал коллег хвастливыми историями о своих победах. Всего через несколько дней после приезда в Вашингтон объявил коллегам – и вообще всем, кто соглашался его слушать, – что намерен приударить за столичными дамами, раз уж здесь оказался. Факт наличия супруги и двоих детей дома в Нью-Йорке его, похоже, ничуть не смущал13.
Либлеру достался третий участок – вместе со старшим напарником Альбертом Дженнером он отвечал за реконструкцию и анализ биографии Освальда. По отношению к Рэнкину, Редлику и Уилленсу Либлер с самого начала держался куда менее почтительно, чем остальные штатные сотрудники комиссии. Спектеру он признавался, что его беспокоит Уилленс: наверняка, мол, «наушник Роберта Кеннеди» и специально направлен из Министерства юстиции в комиссию, чтобы блюсти интересы генерального прокурора, в чем бы эти интересы ни заключались14.
К немалому удивлению Рэнкина, Уоррен и еще кое-кто из членов комиссии даже между собой, в приватных беседах, старались не упоминать иностранный заговор как возможную причину гибели президента. Рэнкин рассказывал, что молодые юристы комиссии подобных страхов не испытывали – они были настроены на работу с фактами. Ему запомнились разговоры юристов о том, «что будет, если мы уличим в заговоре Советский Союз или Кубу, и так далее», и как за этим наверняка последует ядерное противостояние. Но к чему бы ни привели поиски, последствия, казалось, не пугали ребят. «Им не терпелось докопаться до истины и предъявить ее миру, и плевать они хотели, кому это будет во вред или на пользу, – говорил Рэнкин. – Может, просто по молодости не осознавали, насколько это рискованно». Он ясно видел, что юристы комиссии – собенно молодые, у кого вся карьера была впереди, – рвались выяснить правду об убийстве президента еще и потому, что участие в чем-то хоть отдаленно напоминающем заметание следов грозило навсегда замарать их репутацию.
Слосон вспоминал, как поначалу юристы настороженно обсуждали слухи о том, что за убийством якобы стоят некие враждебные элементы, затаившиеся в лоне ЦРУ, а может, даже и президент Джонсон приложил к нему руку. Но это все говорилось «больше в шутку», подчеркнул Слосон. Зато на другую тему, как он сам слышал, коллеги задумывались вполне серьезно: если вдруг они обнаружат заговор внутри правительства США, их жизни окажутся в опасности. Все сходились на том, что, если убийство Кеннеди на самом деле являлось государственным переворотом, это нужно доказать как можно скорее, хотя бы для того, чтобы им не попытались заткнуть рот каким-нибудь радикальным способом. «Я и сам считал, что в случае чего надо оповестить общественность, и тогда преступники не посмеют нас ликвидировать, ведь это только подтвердит их виновность».
В понедельник, 20 января, Уоррен созвал всех сотрудников комиссии на первое совещание. Многим навсегда запомнилось, как заворожил их председатель Верховного суда. За годы службы закону Уоррен не утратил навыков настоящего политика. Он излучал обаяние, в его голосе звучали «теплота и искренность» – так излагал свои впечатления Гриффин. Согласно протоколу совещания, составленному Уилленсом и Эйзенбергом, председатель Верховного суда объявил подчиненным, что, расследуя убийство президента Кеннеди, они «должны стремиться установить истину». Он рассказал, как встречался с президентом Джонсоном в Овальном кабинете и как тот уговорил его взять расследование на себя. Комиссия, витийствовал Уоррен, обязана положить конец пересудам, захлестнувшим Америку, в том числе сплетням о причастности к убийству лично Джонсона. «Президент утверждает, что самые невероятные слухи распространяются по всей стране и даже за океаном, – пересказывал Уоррен свою встречу на высшем уровне. – И некоторые из этих слухов теоретически могут окончиться для нас войной, которая унесет сорок миллионов жизней».
Уоррен предложил определить срок сдачи заключительного отчета комиссии. Пока в Далласе не закончится процесс Джека Руби, сказал он, довести отчет до ума будет затруднительно. Первое судебное заседание по делу Джека Руби, убийцы Освальда, было назначено на февраль. Однако, продолжал Уоррен, желательно, чтобы отчет был готов до президентской предвыборной кампании осенью, поскольку, «как только кампания начнется, слухи и домыслы, скорее всего, поползут с новой силой». Он рекомендовал ориентироваться на 1 июня. На расследование оставалось меньше пяти месяцев.
Глава 14
Редакция газеты The Dallas morning news
Даллас, Техас
январь 1964 года
Хью Эйнсворт, корреспондент газеты The Dallas Morning News, тоже искал следы заговора1. По количеству сенсационных новостей о гибели президента, добытых и опубликованных после убийства, ни один репортер в Техасе не мог с ним сравниться. 32-летний уроженец Западной Виргинии, Эйнсворт с ранней юности зарабатывал себе на хлеб журналистикой. В дальнейшем комиссии Уоррена неоднократно приходилось разгребать последствия его эксклюзивных репортажей.
Поначалу Эйнсворт сомневался, что Освальд мог осуществить столь грандиозный замысел самостоятельно. Он подозревал сложную интригу, сплетенную, по всей вероятности, русскими. Узнав, что в 1962 году Освальду разрешили покинуть Советский Союз и вернуться домой в США вместе с красивой молодой супругой, он лишь укрепился в своих подозрениях. «Я просто не представлял себе, как можно с такой скоростью выбраться из Союза, если увозишь с собой русскую жену», – говорил Эйнсворт. Кроме того, как он сам признавал, на его суждения влияли и предрассудки, глубже, чем где бы то ни было, укоренившиеся в ультраконсервативном Далласе: мол, в Кремле сидят такие чудовища, им и Кеннеди убить ничего не стоит. «Мы все до смерти боялись русских»2.
К тихой ярости конкурентов, Эйнсворт всех их опередил с репортажами, которые для любого журналиста стали бы апофеозом карьеры. Он ухитрился лично поприсутствовать при каждом ключевом моменте драмы, начиная с самого убийства. Он находился на Дили-Плаза, когда прогремели выстрелы; он был в кинотеатре «Техас», когда позже в тот же день арестовали Освальда; воскресным утром он стоял в подвале полицейского управления Далласа в двух шагах от Освальда, когда Руби пробился сквозь толпу и прикончил его.
Эйнсворт так и знал, что посещение Далласа ничего хорошего президенту не сулит. Город пользовался (по мнению репортера, вполне заслуженно) скверной репутацией как рассадник расизма и правого экстремизма. Еще до визита президента Эйнсворт предполагал, что тот столкнется здесь с каким-нибудь безобразием. «Я и вообразить не мог, что в него станут стрелять, но ожидал непочтительных выходок – что в него чем-то бросят, например»3.
Эйнсворту было стыдно за своего работодателя – газету, пробуждавшую в читателях самые низменные инстинкты. По его убеждению, The Dallas Morning News поддерживала в городе дух нетерпимости, который, возможно, как раз и толкнул убийцу на решительные действия. «Меня мучили угрызения совести, потому что наша редакционная полоса занимала не последнее место в ряду тех факторов, что привели к случившемуся, – говорил он впоследствии. – Откровенный правый уклон газеты бесил и расстраивал многих ее сотрудников, не только меня»4.
Газетой заправляла семья Дили, консервативная до крайности. Именно в честь Джорджа Дили, в 1926 году купившего The Dallas Morning News, был назван маленький городской парк, где застрелили президента, которого газета беспощадно критиковала. Осенью 1961 года издатель Тед Дили, сын Джорджа, был приглашен в составе группы представителей техасских СМИ на встречу с Кеннеди в Белом доме. Дили не упустил случая свои претензии выложить президенту лично, зачитав вслух соответствующее обращение. «Вы и ваша администрация – слабаки, – провозгласил он. – Стране нужен сильный вождь на коне, а вы, по мнению многих жителей Техаса и других юго-западных штатов, катаетесь на трехколесном велосипедике»5.
