XII. «Эпоха войн величия полна»
Эпоха войн величия полнаи, капители причесав колоннам,нам улыбнулась с видом благосклонным,мы знали, какова ее цена!
Глухие расточались времена,вставала правда на просторе сонном,склонялось сердце пламенным пиономи расцветала склизкая стена.
Служили мы светло и вдохновенно,и рокотала музыка Шопена,пытаясь мир созвучьями взметнуть,
наполнить скорбью девственную грудь.Но плавали причуды фанаберийнад жертвенностью мировых империй.
XIII. «Над жертвенностью мировых империй…»
Над жертвенностью мировых империйпоэзия воздвигла зимний сон:и эскадроны легких кавалерий,и острых сабель неподкупный звон!
Довольно быть вам глупою тетерей,живете вы с эпохой в унисон,сиреневы – от майки до кальсон,легки, мгновенны, как прыжок пантерий!
Хотелось нам из чаши века пить,и неотступно следовать за модой,и запивать изжогу лютой содой.
Но время укротило нашу прыть.Мы наконец постигли в полной мере:пусть кровь клокочет в сумерках артерий!
XIV. «Пусть кровь клокочет в сумерках артерий…»
Пусть кровь клокочет в сумерках артерий,нам нынешним дышать потребно днем,постичь шагов сегодняшних объем,спокойно жить в неприхотливой сфере.
Как пристально глядит с экрана Мери,Печорин с ней, бок о бок, конь с конем,да, он обманщик, но забудь о немвсей силой глупых девичьих поверий!
Хочу, чтоб стал хрустален небосвод,чтоб радугой лазоревых высотвставало время, отражаясь в Лете!
Пусть звездные над нами виснут сетимы знаем, отчего наш век уныл:седая ночь выходит из могил!
XV. «Седая ночь выходит из могил…»
Седая ночь выходит из могил,а блядь, в мечтах о ротном командире,пустилась в край обманутых светил,чтоб в цель попасть, как алкоголик в тире.
Кровотеченьем цензорских чернилвновь поселен он на твоей квартире,знак зодиака – гнусный крокодил,учась картошку поглощать в мундире.
И потому порой мне не до сна,что ты лишил меня моей свободы.Всё улучшались кораблей обводы.
Эпоха войн величия полна:над жертвенностью мировых империйпусть кровь клокочет в сумерках артерий.
«Жизнь ты можешь счесть романом…»
Жизнь ты можешь счесть романом,счесть томленьем непрестанным,но постой, постой, постой:всё равно ты не в накладе,не сотри же, Бога ради,жизни контур золотой!
Если были вы тверезы,вам не снились эти грезыни во сне, ни наяву, –если были вы тверезыв душном царстве вялой прозы,точно пьяница во рву!
Всё же были травы, травы,и томленья и отравы,сотни радостей и бед,аромат степной полыни,и доселе и отнынеприсносущий тайный свет.
И весны цветущей трели,и прощание в апрелена кладбище – навсегда.Город чистый и песчаный,и над меркнущей полянойтучеходная вода.
Так прими ж весну иную,непреложность поцелуя,тайну мертвого числа.Расставанье. Мимо. Мимо.Сердце мукою томимо.Скорбь. Такие вот дела!
Мука монументов сжатых.Толпы ангелов крылатых.Реализм портретных плит.Шланг. Садовника сторожка.Плиты. Мраморная крошка.Полированный гранит.
Ангел гневный, Ангел Судный,звезд посланец безрассудный,справедливый трубный зов,трубный глас, щека, ланита,в матовости эбонитамиг аптекарских весов!
Счастлив будь, что жил на свете,жил и видел волны эти,был богат и нес урон,видел Юрмалу и Сочии – в потьмах одесской ночи –бесподобный Ланжерон!
И Курляндский и Картвельскиймир зеленый, земледельский,и Эстляндии валунпосреди скучнейшей пашни,и седых соборов башнимеж балтических лагун;
видел крапленные теньютой Армении каменьяв голубой сухой пыли.Жизнью всё это бывало,значит, прожито немало,но едва ль мы всё прочли!
Так прильни гранитной лбинойк строфам Книги Голубинойза печатями семью.Ничего! Коль сердце плачет,жизнь тебя переиначити ввезет в свою семью!
Ты душой в лазури тонешь:Харьков, Белгород, Воронеж,и Тамбов, где млеет Цна,где Асеевская вилланас отнюдь не удивила,хоть сверкнула, как блесна!
Но всего, всего превышете малиновые крыши,где Некрасов был не гость,где теперь – и после, послеон над Которослью с тростьювъяве был – и плоть и кость!
Письменам судьбы безмерной,скорбной и нелицемернойя на верность присягну.Было множество песчинок,градинок, дождинок, льдинок, –что ж! Я к ним еще одну
приложу или прилажу:зафиксируйте пропажу,не зовите к дележу.Нет, я не прощаюсь с вами,но в лазоревое пламябестелесно ухожу.
Ну, а всё, что было, – было.Надуваются ветрила,пахнет илом и волной.И – в ковровой тюбетейке –облик маленькой злодейки,жалюзи и летний зной.
Ну, а жизнь была короткойтелеграммой. Оперсводкой.Даже горем от ума!Ну, а тщетный опыт нажит,и умелость губы вяжет,как японская хурма.
Будь учтив и благодарен.Этот мир тебе подарен,так напрасно не ропщи.Человек, увы, не вечен:будь хотя бы человечен.Ну, а впрочем, не взыщи.
Распахни глаза пошире:бездна счастья в этом мирепод плафоном кружевным,под угрюмым финским небом,где так щедро пахнет хлебомпеклеванным и ржаным.
Я судьбы не понимаю,только суетно внимаюперекличке тишины,где ростральные колонныи трамвайные вагоныПетроградской стороны.
Мы не вечны. Но, быть может,наша бренность потревожитудальцов грядущих дней:утвердив свою нетленность,может, вспомнив нашу бренность,поразмыслят и о ней.
Всё же мы прошли по этой,робким солнышком согретойудивительной земле,где брусника и морошкаи еще совсем немножкосчастья в комнатном тепле.
Где рассыпчатый картофель,и капризный женский профиль,и на скатерти льнянойгорсткой – соль от винных пятен,где ночному сердцу внятенголос истины дневной!
«Окаменевшая смола…»
Окаменевшая смола,самоотверженная смолка.Всё было. Всё прошло и смолкло.Пороша белая легла.
В тумане крепости игла.Под гнетом книг прогнулась полка.Всё было. Всё прошло и смолкло.Гляжу из темного угла.
Один я. Как в календаре,сочтенный вычурною датой,день февраля двадцать девятый.Один, как муха в янтаре.
Всё будет вновь, что было встарь.Всё было встарь, что будет снова:чернеет пойманное слово,а вкруг него блестит янтарь.
О ЧЕРСТВОМ СЛОВЕ
Я мог бы писать о зеленой траве,о небе, которое зноем согрето,я мог бы писать о слепой синеве,о мстительном холоде бабьего лета.
Вот так мы на юность теряем права,умение быть молодым и красивым,и стелется-вьется трава-мурава,да жестко нам спать по угрюмым обрывам!
Хочу уподобиться сонной сове,которая многого в жизни достигла, –не стану я петь о траве-мураве,спою вам о хвойных бестрепетных иглах.
Нет, песенниками таких не зовут,затем что для этого слишком сурово(для терций и квинт, для секунд и минут)мое самовитое черствое слово.
«Когда угасает день…»
