Зигварт вынул из кармана большую бумагу и передал ее Морленду. Алиса подошла к отцу и через его плечо прочла содержание: архитектору Герману Зигварту, состоящему на службе в Эберсгофене, сообщалось, что по решению жюри присланному им проекту присуждена первая премия и ему, Зигварту, передается право на строительство здания. Второй и третьей премии были удостоены два знаменитых архитектора Германии.
Алиса не произнесла ни слова, только ее глаза засверкали, и она бросила на Зигварта страстный взгляд. Морленд молча сложил бумагу и возвратил ее Герману. Архитектор удивился, он ожидал, что его новость будет встречена иначе.
— Не считайте меня неблагодарным, если я теперь откажусь от вашего предложения, — сказал он. — Но — вы видите — я приношу его в жертву не какому-нибудь пустяку.
— Нет, — холодно возразил Морленд, — это большой редкостный успех. Позвольте пожелать вам всего хорошего!
— Вы сердитесь на меня? — серьезно спросил архитектор. — О, не портите мне этим тоном первой большой радости успеха! Вы собирались так много сделать для меня, да уже многое и сделали. Я никогда не забуду этого, если даже и пойду другим путем.
Но его теплые слова не встретили отклика. Люди, подобные Морленду, никогда не прощают тому, кто разрушает их планы, и Морленд не мог примириться с тем, что от него ускользала, как он уже считал, его собственность. Он прежним ледяным тоном произнес:
— Я ни в чем не упрекаю вас, вы имели полное право так поступить. Мое предложение было для вас выгоднее потому, что у нас вы достигли бы того, чего вам никогда не дадут условия немецкой жизни. Но я знаю, что для вас это не имеет значения. Еще раз желаю вам счастья. Моя дочь — также. Наши дороги расходятся.
Этими словами Зигварту, несомненно, дали понять, что ему пора уйти. При этом Морленд положил руку на плечо молодой женщины, как бы запрещая ей вмешиваться.
На лице Германа выразилось горькое разочарование, но в то же время в нем проснулась гордость.
— Вы несправедливы ко мне, — спокойно и твердо сказал он, — но мне приходится примириться с этим. Я по-прежнему глубоко благодарен вам, но не могу изменить и не изменю своего решения. Прощайте, мистер Морленд.
Он поклонился американцу и графине и вышел из комнаты.
— Папа, это было более чем несправедливо! — пылко воскликнула Алиса. — Ты нашел и выделил молодого, неизвестного художника, а когда он явился к тебе заявить о своем блестящем успехе, ты обошелся с ним как с преступником. Ты не имел права так проститься с ним.
— Не имел права? Ты, кажется, очень высокого мнения о нем? А мне казалось, что вы почти незнакомы.
— Я же говорила тебе, что мы разговаривали раза три-четыре.
— Причем он поверял тебе свои тайны, планы и надежды? Ты знала, что держит его здесь, а от меня он скрыл это.
— Он чувствовал, что я понимаю его борьбу и стремления.
— Вот как! — Во взгляде Морленда сверкнула та острая проницательность, для которой, казалось, не было тайны в душе человека. — Прежде ты не особенно интересовалась людьми его круга. Зигварт теперь для нас потерян. Он может посвятить все свои силы и талант родине и с воодушевлением примется за работу. Ведь это всегда было его идеалом, и ради этого он жертвует и перспективой на будущее, и богатством. Настоящий Михель! До свидания, Алиса! — и он вышел из комнаты.
Алиса хорошо знала отца и видела, что, несмотря на все кажущееся спокойствие, он был сильно раздражен. Он сердился не только потому, что ошибся в расчете, он злился на непокорную «гранитную глыбу» с ее непонятным упорством.
Предполагаемое объяснение Морленда с Равенсбергом состоялось уже на следующий день и кончилось полным разрывом. Бертольд, за которым послал отец, с ужасом слушал его, предвидя возможные последствия, о которых граф в пылу раздражения, по-видимому, и не думал.
— Ради Бога, папа, — воскликнул он, — если вы так относитесь друг к другу, то моему тестю невозможно оставаться здесь.
— Разумеется, нет! Впрочем, он уже сам предупредил меня о своем отъезде. Тем лучше! Алиса избежит его влияния, и — надо надеяться — он немедленно вернется в Нью-Йорк. С меня довольно! Каково это в моем собственном доме, на моей собственной земле терпеть человека, который все контролирует, во все вмешивается и позволяет себе неслыханное своеволие? Пора положить этому конец! Он стал вмешиваться даже в мои политические дела, вздумал предписывать, что и как мне делать. Действительно, эти выскочки способны все себе позволить, зная, что у них деньги в кармане.
— Он, может быть, хотел только предупредить тебя, предостеречь от потерь, — вставил молодой граф, конечно, знавший планы отца, — ведь в финансовых делах он действительно авторитет.
— Я не желаю выслушивать никаких поучений от Морленда. Авторитет! Если речь идет о зарабатывании денег, то он действительно авторитет. Он начал доказывать мне, что от нашего замысла не будет никакой прибыли. Прибыли! — Равенсберг горько засмеялся. — Для него только одно это и имеет значение. Других точек зрения он не знает. Он торгаш, торгашом и останется, хотя бы ворочал миллионами. Я это высказал ему довольно откровенно, и при этом были произнесены слова, которых нельзя ни позабыть, ни взять обратно. Мы порвали раз и навсегда.
— И что же дальше? — тихо проговорил Бертольд, бледнея.
— А то, что тебе надо вступиться и образумить свою жену, как только уедет ее отец. Дело не обойдется без борьбы, но ведь должна же она понять, что теперь она графиня Равенсберг и принадлежит к нашей семье. Ты ее муж и имеешь право требовать, а в крайнем случае, и принудить ее к тому, что нельзя дольше откладывать. Ты знаешь, для чего мне нужна солидная сумма. Приданое твоей жены останется неприкосновенным, но Равенсберг должен снова всецело принадлежать нам. Он заложен, но ведь это только форма, так как Алиса владеет всеми закладными и может легко перевести их на твое имя.
— Но Алиса никогда не сделает такого шага без совета и согласия отца.
— Тогда вынуди ее к этому! Не для того же мы привили к нашему родословному дереву эту чужую кровь, чтобы я оставался только номинальным владельцем Равенсберга, а ты — лишь мужем своей жены! Довольно этой недостойной зависимости! Докажи же наконец Алисе, что ты господин, и она подчинится, как всякая женщина.
Граф ушел в библиотеку, громко хлопнув дверью. Он снова говорил как господин и повелитель, ожидающий беспрекословного повиновения, которое всегда находил в своем сыне. Он гордился энергией, с которой всегда шел напролом и благодаря которой не подчинялся судьбе. С этой же энергией он теперь отверг опеку, которую хотели ему навязать, и не сомневался, что после полного разрыва с американцем все будет кончено.
