— Что ж ты маму не слушаешься? — не к месту вмешался старичок.
Алик сумрачно глянул от окна; Юля отвела глаза. Он был похож на отца, чудовищно похож. Сейчас — особенно.
Как объяснить ему? Как то, что случилось, скажется на его жизни?
Что, если однажды из глаз повзрослевшего сына на Юлю глянет злобный гном?
И поздно будет что-либо объяснять. Все равно что разговаривать с чумой, или упрашивать о чем-то лавину.
Она задумалась на секунду — но прошел уже час. За окном темнеет; Алик сидит, втупившись глазами в собственное отражение, а старичок, потеряв надежду завести разговор, посапывает себе на верхней полке.
А вторая полка пуста.
Чудо обернулось чудовищем. Время лезет, как тесто из квашни, но, в отличие от теста, собрать его и запихать обратно не представляется возможным.
Где-то на конце безразмерной цепочки из часов и минут осталась прежняя семья Стаса, его жена, его дочь от первого брака.
Столбы. Стволы. Провода. Бегущие сумерки за окном.
Если бы вернуть. Если бы можно было…
Если…
(Конец цитаты)
Глава пятая
Занимательная геральдика: СЕРЫЕ СОВЫ НА КРАСНОМ ПОЛЕ
* * *
Шел дождь. Для глубокой осени явление более чем обычное.
Я ввалился на почтовую станцию, грязный, зловещий, заросший черной бородой; в полированном стальном щите, украшавшем камин, на мгновение отразилась жуткая рожа — синий глаз тусклый и будто мертвый, желтый — горящий, злой и ненасытный.
— Хозяин! Лучшую карету!
Какая-то возня справа и слева. Невнятное бормотание; оскалившись, я вырос до потолка — не рассчитал, ударился головой о балку, да так, что от боли свет в глазах померк.
— Лошадей не надо, я говорю! Лучшую карету, осел, или пожалеешь, что родился!
Все, кто был в помещении, расползались кто куда. Под столы, под лестницу, ведущую на второй этаж; мне сделалось душно. Потирая шишку, шагнул к двери, опустился на четвереньки, вышел… Уже за порогом вернул себе нормальный рост.
С тех пор как коричневая тьма Мраморных Пещер сменилась светом дня, прошло две недели. Две длинных, мучительных, пустых недели. Я мог бы обернуться соколом, к примеру, и положиться на силу крыльев — но при мне по-прежнему была эта проклятая Кара, да и камушки-самоцветы были тоже при мне, их ведь не бросишь так просто…
Карету все-таки выкатили. Это называется — лучшая?! Впрочем, доедет. До места, где я смогу добыть другую, поприличнее…
Оглобли смотрели в небо. Как две протянутые в ожидании милости руки.
Нет, дорогие мои, милости не будет. Милости не будет никому; я уже еду, господа, и вам не придется сетовать, что Хорт зи Табор зря появился на свет. Да, господа; в моей опустевшей жизни появился теперь новый смысл…
Местные жители сбежались поглазеть на мага, собирающегося путешествовать в карете — и без лошади.
Что же. Им будет о чем рассказать внучатам.
* * *
— …Хозяин! Воды, простокваши, котлету на пару, живо!
Эти такие же. Уже несут кувшин вина и сочащуюся соком отбивную; мясо вместе с тарелкой летит в лицо подающему:
— Я сказал, простокваши! Я сказал, на пару!
Беготня.
Моя сабаядосталась Голому Шпилю. Не в качестве выкупа — в качестве подарка; иногда я жалел о собственной щедрости. Иногда — нет.
Я не взял Ору с собой — чтобы не подвергать ее жизнь опасности; я оставил Ору одну, и она погибла.
Кто был тот враг, ради которого она вступила в Клуб Кары? Мог ли он воспользоваться тем, что она осталась одна?
Спокойно, сказал здравый смысл. Ора могла отравиться грибами. Могла упасть с моста в реку. Могла, зазевавшись, попасть под колеса бешено несущейся повозки… Вот моя же карета без упряжки — как она неслась по проселочным дорогам, как неслась, двух гусей задавила… А если и Ора?..
«Я женщина. Отец мой умер… Я маг третьей степени. За меня некому заступиться».
Верно. Она была слабая. Я оставил ее одну.
На чисто выскобленном столе стоял уже кувшин с аппетитной простоквашей; я посмотрел на свои руки. Каждый ноготь — в рамке, будто траурное объявление…
— Хозяин… Рукомойник, полотенце…
Вода была теплой. Подогрели, значить, убоялись гнева.
Я вымыл руки три раза с мылом.
Я умылся, смывая пот и пыль, и слезы, между прочим, смывая тоже — две или три слезинки выдавил из меня промозглый осенний ветер.
Хорошенькая девочка лет пятнадцати протянула мне чистое полотняное полотенце. В ее глазах был такой ужас, что я быстро отвел взгляд.
— Как тебя зовут?
— Мила… — в хриплом шепоте не ужас уже, а смертное отчаяние.
— Спасибо, Мила… Ступай…
Неужели Препаратор свел счеты с Орой? Неужели она угрожала чем-то Препаратору?
Назначенная магиня третьей степени? Не смешите меня. Разве что господин Препаратор постарался специально, чтобы досадить мне…
Я похоронил отца — сова, это святое. Похорон матери я даже и не помню… Так устроен мир — все время кто-то умирает. Почему господин Препаратор решил, что я стану печалиться из-за Оры Шантальи?
Я оставил ее одну.
Паровая котлета была приготовлена без соли. Значит, кое-что здешний повар все-таки смыслит.
Я поднял голову.
Трактир был пуст. В дальнем углу стояли плечом к плечу те, кому бежать было некуда — трактирщик, чем-то похожий на Марта зи Горофа, его тощая жена, мальчик лет девяти и девочка, та, что подавала мне полотенце.
— Прошу прощения, — сказал я через силу. — Я, кажется, всех здесь распугал… Отличная котлета, спасибо…
И положил на стол пять золотых кругляшек. Все деньги, что у меня остались.
Хозяин мигнул. Мальчик спрятался за спину матери. Девочка втянула голову в плечи — кажется, она не верила мне. Не верила, что человек с таким лицом может проявить добрую волю.
Я закрыл ладонью желтый глаз. Грустно улыбнулся.
Девочка долгую секунду глядела на меня, приоткрыв рот.
А потом испуганно улыбнулась в ответ.
* * *
ЗАДАЧА № 400: Маг первой степени тратит одинаковое количество сил на отражение шести последовательных ударов кузнечным молотом (заклинание «от железа») и на совращение четырех крестьянских девушек (заклинание любви). Какова энергоемкость каждого заклинания?
ЗАДАЧА № 401: Маг второй степени совратил последовательно трех крестьянских девушек. Сколько ударов кузнечным молотом (заклинание «от железа») он мог бы отразить, израсходовав такое же количество магических сил?
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
