Пух-пух-пух – раздаётся негромкое ритмичный звук, как будто где-то далеко некто размерено и неторопливо бежит по песчаному пляжу. Ну, конечно – это доктор похлопывает пластмассовой линейкой по спинке мягкого кресла. Похоже, он сам себе аккомпанирует, а речь становится всё более ритмичной, слова постепенно теряют связность, а повествование утрачивает какой-либо смысл.
– …лошади, коровы, муравьеды, хомяки – все они субъекты лёгкого внушенья. Хищники серьёзней – им известна цель, их не озаботит взгляд в глаза стихии…
Яночка уже привалилась к спинке стула, глаза её затянулись поволокой, а белая лакированная туфля с левой ноги, раскачивающейся в такт стуку, уже едва держится на большом пальце. Наверное, когда туфля грохнется об пол, это выведет её хозяйку из транса. Интересно, что ей сейчас пригрезилось – лошади, коровы, муравьеды или хомяки?
Лейла даже испытала лёгкое чувство зависти. Всех сотрудников Секретной Службы периодически тестировали на внушаемость, и у Лейлы в этой графе был стабильный ноль, что говорило о стопроцентной профпригодности по данному параметру. Значит, доктору Сапе придётся сегодня испытать небольшое разочарование: одна из «носительниц куриных мозгов», на которых он по велению Родины тратит своё драгоценное время, не поддастся его гипнотическому дару, даже если у него глаза от натуги из глазниц вылесут. Однако в сон действительно клонит… Но с этим можно бороться – есть масса способов поддержать в себе бодрость духа. Духа, духа, духа… Такие пристрастия как стремление властвовать, подавлять чужую волю, одерживать верх над тем, кто даже не бросает тебе вызова, имеют оборотную сторону – за ними стоит и вечная неудовлетворённость, и неспособность радоваться тому, что имеешь. Надежду подменяет вечная жажда, не поддающаяся утолению. Эта жажда позволяет достигнуть многого, но достижения не идут впрок. Вывод: доктор Сапа – несчастный человек, но его почему-то не жаль.
Таня Кныш, кажется, окаменела, и её длинные золотистые локоны, которые слегка покачивает воздушный поток от вентилятора, теперь никак не сочетаются с неподвижным лицом и остекленевшими глазами. Теперь она похожа на великолепно исполненный манекен.
– …бывший когда-то предметом её вожделенья. Как ни старайся, как не усердствуй спастись, нет ничего безопасней движенья навстречу грозным предвестиям, нам устилающим путь прямо по кромке рябых облаков, расцарапавших небо. Как ни старайся, на них не оставить следа…
Голос его теперь стал подобен далёким громовым раскатам, и, как ни странно, слышать его приятно, хотя смысл сказанного ускользает, растворяется в лёгких перистых облаках с алой каймой отражённого света закатного солнца. А может быть – рассветного? Если так – то это меняет дело.
– …и сон вашего разума порождает чудовищ, и всё, что вам остаётся – это постараться укротить их, подчинить своей воле. Но откуда взяться воле, если разум спит…
На неглубоком снегу – вереница чьих-то следов, теряющихся за серым камнем, осколком скалы, свалившимся откуда-то сверху. Одна нога босая, другая – в туфле на невысоком каблуке и с заострённым носком. Большие рыхлые снежные хлопья медленно планируют с невидимого неба, из бесформенного нагромождения серых комков клубящегося тумана, похожего на поросший сталактитами свод пещеры. Слева – покрытая мелкими трещинами скала, уходящая отвесно вверх – в бесконечность. Справа – ничего, просто пустота, которую то и дело пересекают стремительные тёмные росчерки невидимого пера и тут же растворяются без следа. Где-то вдалеке шуршат раскаты грома, и холодно…
Лейла льёт лиловый ливень, след лазурный оставляет, слабым пламенем пылает, белым облаком плывёт… Кто такая Лейла? Неважно. Вообще нет ничего такого, что бы имело значение, наверное, кроме того, что холодно – это неприятно, это надо срочно исправить.
Скала начала мелко дрожать, паутина трещин стала гуще, из них повалил сухой пар, и в его струях мгновенно гибли снежные хлопья, а вместе с ними начали таять и следы.
Она полетела вдоль отвесной скалы, не отрывая взгляда от тающих следов, и снова откуда-то из пустоты пахнуло морозным воздухом. Снег становился всё глубже, и вскоре следы превратились в глубокую борозду – кто-то ломился вперёд, проваливаясь по пояс в сугробы. Теперь скалы громоздились с обеих сторон, тропа вела вверх, вихляя из стороны в сторону, и вдруг исчезла, как будто тот, кто её проложил, вдруг утонул под снежным настом.
– Ты чего за мной тащишься?! – знакомый голос раздался сверху, и, посмотрев туда, откуда он доносился, Лейла увидела сидящую на ветвях мёртвого дуба птицу Сирин со слегка припухшим личиком Яночки, мелкой наглой твари. Она прикрывала лицо от ветра пёстрыми куриными крыльями, судорожно вцепившись в ветку когтистыми лапами. – Иди-ка ты взад, а то с тобой будет то же самое.
– Что будет? – удивлённо спросила Лейла и не узнала собственного голоса.
– Что будет, что будет, – передразнила её Яночка. – Не видишь что ли?
Лейла увидела. Прямо перед ней возвышалось изваяние – восковая фигура Тани Кныш замерла внутри ледяного кристалла, распавшаяся на части во множестве сверкающих граней.
– Сама не боишься? – вполне резонно поинтересовалась Лейла.
– Нет уж, я, пока с этими гадами не разберусь, хрен отсюда уйду.
– С какими гадами?
– А хрен ли они мою подругу сукой обозвали! – Птица Сирин приложила крыло к бровям на манер богатыря, вглядывающегося в дали басурманские. – А вон и они. Ползут, придурки.
Они стояли по пояс в снегу, затравлено озираясь, – тощая классная дама в синем деловом костюме с кружевным воротничком, сорокалетний амбал с квадратным подбородком, в белой рубашке и брюках на оранжевых подтяжках, и упитанная старшеклассница в серой гимназической форме.
– Господин старший наставник! – Увидев рядом с собой взрослых, гимназистка решила пока не падать в обморок. – Мадам…
– Влад, ущипните меня! – Классная дама вцепилась в подтяжку амбала и держалась за неё, как утопающий за соломинку.
– Размечталась, крыса! – немедленно среагировала Яночка, скрестив крылья на груди. – А есть у тебя за что щипать-то?
– Ой, смотрите-смотрите! – гимназистка указала пальцем на птицу Яну и тут же начала всхлипывать. При этом лицо её побледнело так, что крупные конопушки возле носа почти исчезли, зато на щеке проступили три красных полосы. По всему было видно, что только оцепенение мешает ей немедленно перейти на крик.
– Видишь, у неё морда расцарапана? Это я постаралась, – радостно сообщила Яночка, обращаясь к Лейле, парящей рядом белым облаком.
– Бред какой-то, – выдавил из себя амбал, разговаривая явно с самим собой. Во всё, что происходило вокруг, он, похоже, не верил.
– Я вам, сволочам, до пенсии сниться буду, – пообещала Яна и зашипела, словно змея, готовая к броску.
– Ну, хватит! – Лейла почувствовала, что дело добром не кончится, и легла полосой тумана между распоясавшейся пташкой и её потенциальными жертвами.
– Нет, не хватит! – возразила Яночка, расправила крылья, обнажив маленькие груди, торчащие из перьев, и бросилась вперёд.
Лейла пролилась тёплым дождём. Крылья метнувшейся на недругов птицы намокли и тут же обледенели, она плюхнулась в тающий нег, не долетев до цели, и дальше двинулась пешком. Впрочем, идти было уже некуда – впереди был только ледяной кристалл, внутри которого оживала восковая фигура Тани Кныш. Лёд тоже плавился, а там, где под тающим снегом должны были появляться проталины, обнажалась всё та же пустота. Через пару мгновений сухой снежный наст превратился в тонкую ледяную корочку и провалился под непомерной тяжестью. Теперь они летели вниз сквозь пустоту и безмолвие, и только птица Сирин пыталась размахивать крыльями, надеясь найти опору в несуществующем воздухе…
– …но есть одно, на мой взгляд, неопровержимое доказательство. Едва ли кто-то из вас силён в математике, так что придётся вам верить мне на слово. Лишь ничтожная часть математических моделей может считаться верной для материального мира и находит своё отражение в физических явлениях…
