Ласгален принято было называть светлым, хотя много ли в нём солнечных дней? В якобы сумрачном гористом Мордоре — куда как больше. А для меня всё-таки Ласгален светлей.
Сонными ногами прошла по влажному дереву террасы, глянула вниз: потопа не наблюдалось. Королевский сад мок как будто с охотой — розово-жёлтые полянки примул, реки синих хохлаток, вездесущие ландыши за серой завесой дождя вид имели бодрый, разве что лютики, росшие прямо под моей террасой, сжали чашечки и поникли. Хорошо… Идти никуда не хотелось, даже и на завтрак: там смотреть будут, и консорты, возможно, перессорятся. Эрин Ласгален, конечно, большая деревня, а всё равно не привыкнуть к позорищу. Может, потом схожу.
Он вошёл тихо, но я почувствовала, как чувствовала всегда. Отвернулась — было неловко за себя вчерашнюю, срывавшую с него одежду. Кровью плеснуло в лицо: вспомнила золотые тоненькие волоски, вставшие дыбом, сумрачную розовость в закатном свете, тень стона, горечь на нёбе. Мы ведь ужасно близки, никогда и ни с кем… И сейчас — встал рядом, опёрся на перила, и видно белую шею сзади, острое ухо, туго заплетённые косы, и мучительная нежность сжимает грудь.
Предмет мучительной нежности повернулся, посмотрел ищуще:
— Отец просит тебя в трапезную. Хочет видеть. И я. Мы оба, — и, с еле чувствующейся усмешкой: — Ещё владыка велел передать, что ты так никогда окорока не наешь, больше стараться надо.
И руку подал.
* * *
Место Глоренлина снова пустовало — где он там под дождём шляется, в дождь и пчёлы-то спят, наверное… Зато рыжик на месте, далеко от меня, но я вижу, как он с любезной светской улыбкой переговаривается тихо с соседями. Меня не замечает, как почти всегда во дворце. Всё-таки хитрый лис, владыку лишний раз не злит. Может, ещё и в ближние советники пролезет. Куда ему ещё лезть, раз честолюбив. С дипмиссиями-то посылать уж наверняка не будут. Ведь не будут же?
Король склонился к уху, шепнул:
— Я не трону твоего карманного феаноринга и не ушлю никуда. Умён, скромен, силён духом.
Ох ты ж, «силён духом» — это про перформанс с кинжалом?
Владыка отстранился, досадливо пожал плечами:
— Да. Уважаю. А если бы и нет — он слишком полезен для твоего здоровья, — и, с сухостью: — Перестань дрожать за него, думай обо мне.
Глоренлин появился ближе к концу завтрака. Поклонился молча, почтительно, а за стол сел уже с небрежностью в движениях. Задумчиво высосал настойки свои и сказал:
— Владыка, всё готово.
Владыка тут же повернулся ко мне и произнёс прочувствованную речь о том, что жизнь моя в последние годы была со всячинкой, и обряд Середины Лета конечно да, помог, но о здоровье всё равно надо позаботиться. Вот эру Глоренлин и проводит меня, и позаботится. Живо вспомнилось, как в последний раз эру Глоренлин меня цунами взбадривал. Впечатлилась, а повторять не желала, как и обряд Середины Лета.
Поджалась тоскливо, но говорить ничего не стала. И король с шаманом смолчали.
* * *
В обществе у меня хватило гордости не спрашивать ничего, а потом, наедине, неудобно было: когда лошадь мчится вскачь, а тебя в плащ кутают, прижимая к груди, как-то не до разговоров.
Это было огромное дерево с чудовищным, идущим от земли, дуплом, стоящее немного на отшибе от Гудящей Рощи. Несмотря на дождь, оно тихо жужжало, как будто само по себе, и по коре ползали пчёлы. Вяло, лениво — но ствол весь был ими покрыт. Из дупла несло запахом пыльцы, мёда, душного жара.
— Цветочная королева, не надо бояться. Это скорее приятно — и необыкновенно хорошо для твоего здоровья. Нужно быть спокойной, постараться не думать. Раздевайся.
Медлила, и он ждал, не торопя. И отвернувшись.
Неохотно стащила платье. Оглянулась, места сухого не нашла и положила одежду на спину лошади, меланхолично подъедавшей травку рядом со мной. Посмотрела вниз, на себя, на тут же покрывшееся гусиной кожей тело, на вставшие от холода соски — нет, я не эльф, мне тяжело бывает раздеться и светить наготой. Подумала и сняла обувь. Переступила по мокрой траве, и тут же ноги облепило прошлогодними семенами и мелкими кусками коры и травинок.
— Не бойся, ты сейчас согреешься. Это не казнь, это подарок, — не заметила, как он тоже оказался голым.
Говорил торопливо, отводя глаза:
— Не смотри на меня, сейчас не надо, и я не буду смотреть. Нельзя… быть возбуждёнными. Пожалуйста, сосредоточься и не бойся, это важно. Рядом с пчёлами лучше не бояться. Они чувствуют.
Постаралась расслабиться и удостоилась похвалы:
— Хорошо, ты молодец.
Ну да, ну да — у Серёжи всё получается, Серёжа молодец…
— Правда молодец. Входи в дерево. Осторожно, чтобы не раздавить пчелу.
До того старалась в дупло не смотреть, не видеть колыхание внутри. Сейчас посмотрела, и возникло ощущение, что дерево приветливо распахивает пасть.
В жаркой полутьме, пахнущей душной сладостью, видно было, что стены живые и шевелятся.
— Самый большой рой в роще, около трёхсот тысяч пчёл, их специально поселили сюда и не трогали, давали разрастись. Они поделятся с тобой силой. Пройди немного и остановись.
Сделала несколько шагов, боязливо нащупывая ногой, чувствуя, как пчёлы расползаются из-под ступней, остановилась. Триста тысяч. Ей-ей, мне хватило бы и поменьше.
— Теперь стой, просто стой и ничего не бойся.
Почувствовала касание лёгких лапок — на спине, на ногах, вот поползли по виску… и их становилось всё больше. Я наконец смогла отрешиться от себя и отстранённо наблюдала, подняв руку, как она становится живым шевелящимся коконом. Их гудение и шелест успокаивали, и это правда было скорее приятным. Но и чужеродным.
— Никакого сопротивления, никакой агрессии, просто дыши, — голос Глоренлина, ставший монотонным, отдалялся, и рой окутывал до невозможности странной вибрирующей шубой.
Стояла, впитывая ощущения. Меня стало мало и много одновременно; тело как будто отразилось в рое, мысли стали медленными. Пчёл на лице становилось всё больше, они путались в волосах, скатывались по ним. Закрыла глаза, и на веки тут же наступили пчелиные лапки. Мягкая шевелящаяся повязка. С миром связывал только голос Глоренлина:
— Живи дыханием роя. Они греют тебя, как грели бы матку в зимний холод.
Очень хотелось попросить пощады, но боялась открыть рот. В ноздри они не лезли, но вдруг бы в рот поползли? Рисковать не хотелось, и я терпела эльфийское народное лечение.
Каким счастьем было, когда он наконец разрешил выйти! Пчёлы усиделись и разлетаться не спешили, я ещё и перед деревом постояла ходячим ульем. Дождик их всё-таки разогнал, но не
