Если бы машина ударила туда…
Брошенная в запале, эта фраза стала для Петра откровением. Поглощенный мыслями о сыне, об инженере, о провале, он просто не подумал об этом. Не осознавал, что и сам был в шаге от гибели. Он смотрел на сына, который не просто защищал своего наставника, а мыслил, оценивая последствия. Он видел перед собой не испуганного мальчика, а мужчину, который за эти несколько дней прошел через личный ад и вышел из него другим. На его лице после пережитого ужаса появился новый, осмысленный шрам — не физический, а душевный.
Петр долго молчал. Затем медленно подошел к моей койке.
— Значит так, — произнес он, и в его голосе не осталось ни усталости, ни иронии — лишь твердость стали. — Ты его спас. Тебе его и на ноги ставить. И не только на ноги. С этого дня ты, Алексей, — он впился взглядом в сына, — будешь его руками и ногами, пока он не поправится. Будешь записывать его приказы, носить его чертежи, докладывать мне о каждом шаге. И ни на пядь от него не отходить. А ты, Смирнов, — его взгляд переметнулся на меня, — будешь его головой. Будешь учить его дальше. До тех пор, пока я не увижу, что он способен думать сам. И запомните оба, — его голос стал тише, но от этого лишь страшнее, — если вы снова что-то натворите, если хоть один из вас проявит слабость или глупость, я вас в одну могилу и зарою. Лично. Понятно?
Он не ждал ответа. Развернувшись, он вышел, плотно прикрыв за собой дверь.
Я посмотрел на Алексея. Он смотрел на меня. В этой тишине, в этой комнате, пахнущей лекарствами и болью, начинался новый этап нашего союза. Кажется, мой «проект» становится все сложнее. Но самое главное, у меня получилось связать Отца с Сыном. А это дорогого стоит.
Глава 7
Шатер Великого Визиря Дамат Али-паши тонул в тишине. Победные кличи отгремели еще вчера, и теперь, после взятия Азова, в воздухе висело тяжелое, вдумчивое молчание. На низких столиках остывал нетронутый кофе в тончайших чашках, на шелковых коврах плясали тени от языков пламени в жаровнях. Сам визирь, могучий муж с черной, тронутой серебром бородой, не возлежал на подушках, как подобало победителю, а сидел прямо. Рядом с ним его военачальники, ага янычар и капудан-паша, которые недоуменно переглядывались. Полная, быстрая и почти бескровная победа, казалось, не радовала их повелителя.
Истинные виновники этой странной хандры сидели напротив.
Француз, шевалье де Вуазен, изящным жестом отставил чашку.
— Ваше превосходительство, — его турецкий был почти безупречен, лишь легкий напев выдавал в нем франка, — взятие Азова есть прежде всего урок геометрии огня. Ваши пушкари постигли сие искусство. Мы не тратили порох попусту, сокрушая камень, — мы выбивали их прислугу у амбразур, заставляя орудия гяуров умолкнуть. Их инженер, тот самый Смирнов, должен понять это. Мы показали ему, что знакомы с его хитростями.
Визирь лишь коротко кивнул. Ему, привыкшему к доблести ятагана и ярости приступа, претила эта ученая война, где победу приносили циркуль и таблицы стрельбы. Он повернул голову к англичанину. Сэр Реджинальд Крофт, казалось, дремал, однако, когда он заговорил, его тихий голос заставил всех подобраться.
— Урок был дан не одному человеку, визирь. И боюсь, мы опоздали с наукой. Вы радуетесь взятой крепости, в то время как я, взирая на карту, вижу великую хворь, что грозит поглотить всю Европу.
Разложив перед собой несколько листов, исписанных мелким, убористым почерком, Крофт вновь заговорил. На листах были изложены донесения его шпионов и выводы из допросов шведских офицеров.
— Сведения сии обошлись короне моего отечества и нашим шведским союзникам в немалые деньги и жизни. Позвольте же поведать вам, с чем мы имеем дело. В то время как мы торгуемся о цене тысячи ружей, московский царь уже строит заводы, способные давать ему десятки тысяч. Его уральские рудники, по донесениям сведущих людей, настолько богаты, что через десять-пятнадцать лет позволят ему лить чугуна больше, чем Англия и Голландия вместе взятые. На Балтике он будет править и пушками, и ценой на лес и пеньку.
Англичанин перевернул лист, и голос его стал еще тише.
— Однако корень зла — в уме, что обращает его в оружие. Их механик, Смирнов, коего в Стокгольме почитают за самого дьявола, снабдил их стрелков бездымным порохом, отчего те на поле брани незримы, еще и прячутся в норах. Он снарядил их пехоту самострельными фузеями, скоростью огня превосходящими все, что есть у нас. А спустив на море плавучие печи, одним своим видом обращающие в бегство бывалых капитанов, он добился господства на воде. Поймите, ваше превосходительство, мы воюем оружием сего дня, а он уже кует оружие для дней наших детей. Упустить время теперь — значит проиграть вону грядущих веков.
Ага янычар недоверчиво качал головой, слушая про незримых стрелков. Слова англичанина казались ему бабьими сказками. Однако визирь, имевший дела с франками, понимал: речь идет о машинах и хитростях, которые страшнее любого колдовства.
— И последнее, — Крофт положил поверх донесений чистый лист. — Самое главное. Они научились вести войну, не прося денег у ростовщиков Амстердама. Нам доносят, что их Смирнов заключил союз с главным рудознатцем Демидовым. Собирая капиталы в общий котел, они создают устроение, кое-позволит им строить дороги и лить пушки, не кланяясь ни нам, ни голландцам. Они обретают вольность в деньгах, а государство, что само себе хозяин в казне, — самый опасный из всех врагов.
В шатре наступила тишина. Дамат Али-паша смотрел на карту, перед его мысленным взором расползался пожар: невидимый с поверхности, он тлеет в глубине, создавая обманчивое спокойствие, но в один день земля проваливается под ногами, и уже ничто не в силах остановить всепожирающее пламя. С ужасом визирь осознал: их славная победа под Азовом была дуновением ветра, которое только сильнее раздуло этот подземный огонь.
Великий Визирь Дамат Али-паши медленно поднялся. В его глазах страх, посеянный словами англичанина, сменился холодной яростью воина.
— Довольно речей, франк! — пророкотал он, и от этого громового голоса военачальники выпрямились как по команде. — Ты нарисовал мне образ страшного зверя. Что ж, тем больше славы тому, кто вырвет ему клыки! Не время для хитростей, время для ятагана!
Костяшка перстня с силой ударила в пергамент там, где была
