прослушиванию. Жанровая комиссия (песенная, камерно-симфоническая, хоровая, джазовая и пр.) прослушивала и рассматривала приёмное дело первой. Если результат обсуждения и голосования оказывался положительным, приёмно-вступительные документы поступали в правление московской (или другой, как я говорил – по месту прописки) организации Союза композиторов. В случае успешного прохождения дела здесь, оно вместе с протоколами предыдущих слушаний и обсуждений поднималось на республиканский уровень (для москвичей – в приёмную комиссию СК России). Если голосование после прослушивания сочинений не выявляло негативной реакции комиссии, дело должно было попасть на утверждение в секретариат СК республики (для нас – РСФСР). И наконец, когда все эти барьеры оказывались пройденными, ожидало последнее утверждение – на секретариате Союза композиторов СССР.
Есть о чём помолчать двум хорошим композиторам, тем более что оба – Евгении: Мартынов и Крылатов
Участники фестиваля «Композиторы России – трудящимся города-героя Тулы». Апрель 1985 г.
Стоят, слева направо: композиторы В. Казенин, Л. Афанасьев, Е. Мартынов, П. Бюль-Бюль оглы, солистка Москонцерта М. Лукач, музыковед А. Медведев, композитор В. Рубашевский, диктор ЦТ Ю. Ковеленов; сидят – композиторы Р. Щедрин, П. Таривердиев, Я. Френкель
На каждом из перечисленных этапов дело могло быть «завёрнуто» или (при менее трагичном повороте событий) направлено не в сторону вступления в СК, а в сторону временного членства в Музфонде – то есть условного, кандидатского членства в Союзе композиторов в течение двух лет с пересмотром вопроса о дальнейшем статусе по истечении кандидатского срока. Кроме того, на каждом этапе могло быть рекомендовано «переслушание», когда вступающего просили показать другие сочинения – более яркие или не консерваторские. Для поборников демократических идеалов интересно будет знать, что в приёмных делах широко практиковалась апелляция. Композиторы, уверенные в своих творческих силах, нередко, в случае отказа в приёме какой-нибудь инстанцией, подавали апелляцию на пересмотр и повторное слушание своего дела в более высокую инстанцию и добивались успеха. При благоприятном стечении обстоятельств приёмное дело могло «проскочить» через все комиссии и секретариаты за год и даже полгода, а при возникновении сложностей могло «застрять» на несколько лет, нуждаясь в «подталкивании» сверху ходатайствами и звонками (если вступающий мог таковые организовать) либо снизу собственными усилиями того же вступающего.
Женя первый этап прошёл совсем гладко: песенная комиссия проголосовала единогласно «за». Далее дело обстояло посерьёзнее: московское правление было всегда самой труднопроходимой «зоной». Композиторы, представляемые песенной комиссией на предмет вступления в союз, как правило, «рубились» именно московским правлением. До Мартынова из всех песенников, вступивших в союз через песенную комиссию, последним был Давид Тухманов, но и у него на московской стадии не обошлось без «шероховатостей». Перед решающим заседанием правления, в 1983 году, брат встретил в Доме композиторов группу беседовавших друг с другом старших коллег по перу.
– Ну, Женя, послезавтра решающая пятница, – участливо произнёс М.Г. Фрадкин.
– Кровавая пятница, – уточнил В.И. Петров.
– Чья-то голова может и полететь, – добавил некто серьёзный, затягиваясь сигаретным дымом.
– Ну что ж? Будем биться за своих до конца, – поддержал с улыбкой Ю.С. Саульский.
– Я думаю, Женя, всё будет нормально, не волнуйся, – похлопал Мартынова по плечу Е.Н. Птичкин.
– С твоими-то песнями!..
– И всё-таки пятница будет кровавой, – по-солдатски подвёл итог В.И. Петров, бывший военный дирижёр, сын генерала.
Но пятница, несмотря на некоторые «вражьи происки», оказалась счастливой для брата. И все последующие этапы, подобно московскому правлению, были пройдены гладко, хоть и потребовали некоей предварительной «проработки» (вроде артподготовки перед наступлением). 22 октября 1984 года Евгений Мартынов стал членом Союза композиторов СССР, получив членский билет под номером 3430, подписанный, как и полагалось, Т.Н. Хренниковым.
Союзная баталия не была формальной, оторванной от творческого процесса кампанией. От кандидата на членство в творческом союзе требовалась чёткая гражданская позиция, ясно прочитывающаяся в его сочинениях. Особенно откровенно требование гражданского звучания предъявлялось песенникам. Мало того, вступающему в союз ставилось в укор наличие в его творческом багаже шлягеров, песен шуточных, танцевально-молодёжных, интимно-лирических. Проходящий вступительные инстанции песенник вынужден был временно воздерживаться от песен вышеуказанной тематики и популярной стилистики и демонстрировать свою творческую «зрелость», работая в патриотически-маршевом, лирико-гражданском и молодёжно-воспитательном направлениях. Официальная идеологическая установка сверху была направлена на создание массовых песен высокого гражданского содержания, объединяющих все поколения и сословия советского общества. В пример, как эталон для подражания, приводились песни братьев Покрасс, М. Блантера, И. Дунаевского, Т. Хренникова, В. Мурадели, А. Долуханяна, С. Туликова, А. Пахмутовой. Установка, возможно, была хороша, но время таких песен, увы, заканчивалось вместе с социалистическим энтузиазмом советского народа и его руководителей. Так или иначе, этот установочный жест по отношению к молодым композиторам, интересный в контексте мартыновской темы, открыто запечатлён и в предисловии-аннотации С.С. Туликова к сборнику песен Евгения Мартынова, выпущенному в свет издательством «Музыка» в 1986 году.
Вот эта небольшая аннотация, написанная Серафимом Сергеевичем по просьбе Жени.
Среди молодых композиторов мне наиболее близок по моим позициям в песне Евгений Мартынов. Е. Мартынов – не только композитор, он певец, артист, счастливо наделённый природным обаянием. Это всё, конечно, помогает ему с успехом исполнять свои произведения. Я бы сказал, что наиболее значительные его песни – песни гражданского содержания, такие как «Баллада о матери», «Отчий дом», «Встреча друзей», «Марш-воспоминание», «Земля цветов». Известны и многие лирические песни композитора: «Яблони в цвету», «Чудо любви», «Алёнушка», «Эхо первой любви», «Заклятье»… Все они отмечены широтой лирического звучания – мелодия в них раскована, красива.
Что можно пожелать Е. Мартынову? Вот сейчас стоит задача не только перед Мартыновым, но и перед всеми композиторами написать действительно массовую песню. Я бы очень хотел, чтобы такую песню создал и Евгений Мартынов. В этом я вижу перспективу его дальнейшего роста и желаю ему больших, настоящих творческих успехов.
С. Туликов
Если быть объективным, то нужно заметить, что эта корректировка творчества в сторону гражданского звучания оказывала на композиторов чаще всего деструктивное воздействие, нежели вдохновляющее и творчески мобилизующее. Это не секрет и должно быть понятно всем. Ведь никакие установки и директивы не способны заставить лирика мастерски писать батально-эпические увертюры, как и, наоборот, баталиста сочинять утончённые ноктюрны. Художник может кардинально поменять свои философские, гражданские и эстетические взгляды, и это естественно вызовет смену стилистических и жанровых черт его творчества. Но без духовного импульса, без внутреннего переворота нельзя творческому человеку из пессимиста превратиться в оптимиста, из поэта-меланхолика – в оратора-трибуна.
По этому поводу мне вспомнился случай из личной композиторской практики. Показывал я в 1987 году на репертуарно-редакционной коллегии управления музыкальных учреждений Министерства культуры СССР пьесу для симфонического оркестра «Рассвет». И вот после прослушивания моего сочинения, а вернее, когда уже все разошлись, заместитель
