Солдаты, столпившись у обочин, оторопело глядели на полковника, спокойно приближающегося к Шутову, каменной бабой застывшему там, откуда пальнул.
– О-охх! – негромко донеслось справа. Полковник не спешил. Отмерил шаг. Второй. Третий. Пистолет пошел от плеча вниз – медленно, медленно… «Убью… Рота нужна фронту…»
Хлесткий треск – и короткий гул вслед. Пороховой дымок поплыл над пистолетом. Шутов, подпрыгнув, рухнул навзничь, раскидывая в падении руки, и почти вмиг наполовину утонул в глине. Три глаза – два серых и один пустой, свеже-красный – уставились в хмурое небо.
Полковник отшвырнул пистолет.
Все. Теперь – все.
– Ррррота, стройсь!
Зашептались, запереглядывались. И вдруг – внезапно, не сговариваясь! – сбились кучей; двинулись навстречу.
– Стоять!
Не слышат. Идут… все ближе, ближе…
– Стояааа…
Сбили. Смяли, прошлись десятками ног. Остановились, словно бы не осознавая содеянного. Поглядели на распростертое тело с туповатым любопытством. И – без команды, без звука единого! – суета; уже нестройно, многие даже и ружья покидав в чернозем у дороги, молча двинулись, куда шли.
И исчезли; растворились в зачастившем нежданно мелком кусачем дождике…
Месяц март, последние дни. Тираспольский шлях.
Утонув в грязи, ногами к Молдавии, а головою к Одессе лежит безмолвно полковник Михайла Щепилло.
Мишель…
Граф Днепровский, генерал от инфантерии Паскевич Иван Федорович передал адъютанту стопку подписанных бумаг. С наслаждением разогнул занемевшую спину, хрустко заломил пальцы, разминая. Последний час ныли они, бедняги, нещадно, приходилось налегать на перо, то и дело отшвыривая измочаленное в корзину.
Мельчайшей золотистою пудрой из песочницы присыпал последний лист, подал отдельно. Взглянул на брегет.
– Еще что?
– Депутация греков новороссийских ожидает, ваше превосходительство. Загодя явились.
– Коли загодя, так пускай обождут. Как три стукнет, тогда и вели входить…
Пока выходил штабс-капитан, пролетел сквознячок, взвихрил занавеску, ткнулся в захлопнутую дверь, отскочил, остудил лицо. Как славно… будто и не ранний апрель, а уж и май на исходе. Хоть и знал: прохладно на дворе, а представил, что – цветет! Улыбнулся. И тут же прихмурился.
Устал, подумалось, ох и устал же…
И то сказать: уже и во сне мерещатся бумаги, тянут куда-то вниз, и не выплыть, не выплыть… в поту вскакиваешь! Горы бумаг, груды, воистину пирамиды египетские. За полночь гнутся секретари, перебеливая да цифирь разбирая, и все потом – сюда, к нему на стол. Да еще и депеши Высочайшие, почитай, ежедневно…
Право же, легче было, пока сам при войсках обретался. Хотя в те дни думалось: хоть бы уж притихло поскорее, хоть бы пригасло; присмиреют бунтовщики, – грезилось, – тогда и высплюсь. Как же! высплюсь… порой такое зло находит, что кажется: все! сей секунд прочь бумаги – и под Одессу!..
Увы, невозможно.
Колыхнулась половица. Мохнатое, теплое, расплывчато-черное сунулось в колени. Баттерфляй, борзая; узкая морда похожа на штык, в круглых глазах янтарная тоска. Учтива псина – знает: не до нее, и сидит в углу… а все же ласки хочет, ну и просит как умеет…
Погладил, потрепал шелковистое ухо.
– Что, Батька, забыл тебя?.. Ништо, умница, ништо… Собака, жмурясь, вытянулась блаженно.
– Ах, Батька, Батька ты моя… от тебя одной хлопот не имею, красавица… ну, ну, дай срок, еще пойдем на охоту…
Шлепнул – совсем легонько, давая понять: хватит. Проводил взглядом. Снова взялся за бумаги, уж свежие: штабс, забирая подписанное, новую кипу положил. Хоть прочесть… конфирмовать после стану.
Так… от Дибича. Готов на Одессу наступать, силы накопил. Осторожен барон, ничего не сказать, уж казалось: мало ли полков из Польши привел после замиренья с сеймом, а все требовал – еще! еще! И получил же, прорва; а каково было мне под Киевом полгода тому? молил ведь слезно: дайте сикурсу! Не дали; выкручиваться пришлось по-всякому… впрочем, и то верно, что в те поры и солдата единого снять неоткуда было; это сейчас уж, после набора экстраординарного, полегчало с резервами.
Ну-с, что же барон? Ага, приказанья ждет; будет и приказанье, скоро будет, не заждется. Еще что из срочного? Любопытно… от разъездов казачьих поступило: крымцев за Перекопом не заметно; весьма странно сие, – самое время коннице ханской под Одессу идти…
Не утерпел, нарушил зарок: окунув перо, сделал в верхнем левом углу пометку: «к проверке». Покачал головой: ну, Ваня, ну, орел, уж совсем облошадел, полчаса без дела не посидишь.
… С печаткою красной лист: секретно весьма! – от жандармерии, расшифровка цифири. Одесские доброхоты в Херсон доносят: в городе неустроение, солдаты в сумятице, власть самозваная почти и не держится; ткни – упадет. Пишут, пишут… ну – ткните! знаете же, Государь не забудет; отчего ж медлите? То-то. Уже обжегшись раз, опасался доверять. В середине марта, наскоком на Одессу кинувшись, отступил, еще и потери имел немалые. Оттого и повелел Дибичу, кстати подошедшему, возглавить фронт, оставшись сам в Херсоне…
Сложив лист с печаткою пополам и еще пополам, сунул в особый ящичек, замкнул ключом; прочие бумаги отмел небрежно к краю стола. После, после; в окно вновь дунуло теплом, птичьим щебетом.
Весна…
Хоть и ожидал, а поморщился, когда зашуршало у стены. Звенькнуло мелодично: бом! бом! бом-м-м… И тотчас, бою в унисон, приоткрылась дверь.
– Ваше превосходительство?
Кивнул, принимая вид присутственный; огладил ленту на груди. Послышалось чуть приглушенное: «Господа депутация! извольте пройти…»; тотчас и вошли, несколько замешкавшись в дверях – пропускали главного; тот вошел с трудом, сильно на ногу припадая.
Встали перед столом в ряд, все пятеро. Паскевич, выдержав длинную паузу (владел сим искусством; не зря в Питере завзятым театралом слыл), указал на стулья.
– Прошу!
Пока рассаживалась депутация, рассматривал греков, стараясь не обнаружить невольной приязни. Подобно многим, к народу сему изрядную склонность имел, хотя и знал: не следует такую слабость явно обнаруживать; Государь, еллинам сочувствуя, баталию их с Портою, однако, революцией полагает,[82] отчего и в помощи отказывает…
Впрочем, тут ушей Государевых нет. Можно и потрафить себе разок.
– Калимера,[83] господа!
Обрадовались, услышав родное, залопотали в ответ. Пожав плечами, ответил улыбкою: не знаю больше, уж не обессудьте. Замолкли. Однако осознали: неспроста большой стратиг[84] греческим словцом обмолвился. Сели прямей – прибавилось уверенности.
Хоть и в обычном, в партикулярном платье, а породу видать: как один – немолодые, крючконосые, с благородной сединою и пылающими юными очами. Ни дать ни взять: Колокотронисы! Канарисы! Леониды Спартанские![85] Размяк; хотя и решил загодя – говорить сурово, а не умел гневаться на сей народ. Начал ласково.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
