— Почему вы все еще любите меня? Почему?
Она сказала это с вызовом, словно упрекая его. Шарль ответил не сразу.
— Я мог бы сказать: потому что вы не любите меня. Но вы, с вашим желанием быть во что бы то ни стало счастливой, все равно не поняли бы меня. Но есть в вас нечто, что… — Он немного помолчал. — Не знаю как сказать. Порыв, что ли… Будто вы несетесь по дороге, но на самом деле вам никуда не надо торопиться. Будто вам чего-то нужно, но на самом деле вы ничем не хотите обладать. Какая-то постоянная, вечная веселость, хотя вы редко смеетесь. Большинство людей так устали от жизни, а из вас жизнь бьет ключом… Нет, не могу объяснить.
— В четверг вечером Антуан идет на ужин со своими коллегами по издательству. Я приду одна, если вы не против.
Конечно, он был не против. Собственно, именно этого он больше всего и хотел. Они договорились встретиться в восемь часов, и, когда Шарль сказал «дома», Люсиль ни на секунду не пришло в голову, что речь может идти об улице Пуатье. На улице Пуатье была комната, которая так и не стала домом. Просто когда-то там было пристанище рая и ада.
24
Они сидели рядом, и Люсиль различала в полумраке его смокинг, белую рубашку, безукоризненную прическу, длинную, холеную руку, покрытую веснушками. Рука эта держала стакан со скотчем, на тот случай, если ей захочется выпить. Он был очень красив в этом полумраке, казался таким уверенным в себе и по-детски счастливым. Джонни тоже был на концерте. Он увидел их и улыбнулся издалека. Люсиль решила не спрашивать, почему он солгал. Пожилая дама на эстраде с улыбкой склонилась к арфе. Молодой флейтист вопросительно посмотрел на нее. Было видно, как судорожно заходил его кадык. В этом зале собрался цвет общества, и молодой музыкант, конечно, волновался. Воистину сцена из Пруста: дебют молодого Мореля в доме у Вердюренов. А Шарль был Сваном. Но в этой великолепной пьесе не было роли для нее, как и в «Ревей» три месяца назад. Как и во всем мире для нее не найдется роли. Она не куртизанка, не интеллектуалка, не мать семейства. Она — никто. Как только зазвучали первые ноты, из глаз Люсиль потекли слезы. Она знала, что музыка будет становиться все нежней, если, конечно, в этом случае позволительна сравнительная степень. Она будет такой тоскливой, что перейдет грань человечности. Как переходит эту грань человек, пожелавший стать счастливым, и обрекший ради этого стольких людей на мучение. Но вот прошло время, и он не знает, что делать дальше. Люсиль протянула руку и схватила то, что было рядом, а рядом был Шарль. Она сжала его пальцы. Эта рука, это тепло заслонили ее от смерти, от одиночества, от страшного ожидания того, что должно было родиться в надрывных сплетениях звуков арфы и флейты. Свободной рукой Шарль время от времени подавал ей стакан со скотчем. Люсиль много выпила. Музыки тоже было много. Рука Шарля становилась все более надежной и теплой. Кто он такой, в конце концов, тот блондин, что заставляет ее ходить в кино под дождем, работать в газете, ложиться под нож мясника? Кто он такой, этот Антуан? По какому праву он называет плесенью всех этих милых людей, эти уютные канапе, музыку Моцарта, мерцание свечей? Нет, конечно, он не говорил так о канапе, Моцарте и свечах. Но он говорил о тех, кто давал ей возможность насладиться всем этим, и о золотой, обжигавшей горло жидкости, которую она пила как воду, в том числе. Люсиль была уже пьяна и сидела, вцепившись в руку Шарля. Да, она любила Шарля, этого замечательного, доброго и заботливого человека. Она всегда любила его и никогда не хотела покидать. В машине Люсиль сказала ему об этом и очень удивилась, когда он засмеялся в ответ.
— Я отдал бы все на свете, чтобы поверить вам, — сказал он. — Вы очень много выпили и любите вовсе не меня.
И действительно, когда она увидала разметавшиеся по подушке светлые волосы Антуана, увидала, как его рука обнимает пустое место на постели, там, где должна была лежать она, Люсиль поняла, что Шарль прав. И пожалела об этом. В первый раз…
Но не в последний. Да, она любила Антуана, только теперь не любила свою любовь к нему. Ей окончательно разонравилась их совместная жизнь, отсутствие денег, а отсюда скучная монотонность жизни. Антуан, словно чувствуя это, старался больше работать и приходить позже. Он будто позабыл о ней. Пустые часы, которые она раньше проводила, дожидаясь его, стали действительно пустыми. Она больше не ждала его, как чуда. Антуан стал обыденностью. Иногда она встречалась с Шарлем, но не говорила об этом Антуану. Не стоило отравлять ревностью и без того нелегкую жизнь. Постель превратилась из ложа любви в поле брани. Весь их любовный опыт, который раньше служил для того, чтобы продлить наслаждение, теперь помогал поскорее покончить с ним. Нет, не от скуки, а от страха. Вырывая друг у друг стоны, они успокаивали себя. А ведь когда-то эти стоны были спутниками наслаждения. Но они забыли о тех временах.
Однажды вечером она сильно выпила (она теперь пила часто и помногу) и пошла к Шарлю. Она едва понимала, что происходит. Только повторяла как заклинание, что рано или поздно это должно было случиться и что она должна была сказать об этом Антуану. Вернулась она на рассвете и разбудила его. Шесть месяцев назад, в этой самой комнате он сходил с ума от любви к ней, от одной мысли, что потеряет ее. Но потерял он тогда не ее, а Диану. А теперь он окончательно потерял и Люсиль. Он не смог. У него не хватило авторитета, силы или еще чего-то, он сам не знал чего. Слишком долго он упивался собственным бессилием. Что он мог сказать ей? Она изменила ему с Шарлем, но ему все равно: она всегда обманывала его, обманывала всей своей жизнью. Но он вспомнил последний день лета, дождливую ночь и голову Люсиль у себя на плече и ее щеки, по которым текли слезы. Он не стал ничего говорить. К чему? После ее приезда из Женевы он ждал ее ухода со дня на день. Наверное, есть на свете вещи, которые не могут не нанести смертельного удара любви. Таким камнем преткновения для них стала Женева. А может быть, все было предрешено еще тогда, на той вечеринке, когда они впервые засмеялись вместе? Ему нескоро удастся оправиться. Глядя на усталое лицо Люсиль, на темные круги у нее под глазами, на руку, безвольно упавшую на простыню, он очень хорошо осознавал это. Он знал каждую черточку ее лица, каждый изгиб ее тела. Такую геометрию трудно забыть. Они обменялись банальными фразами. Ей было так стыдно, что, казалось, она навсегда разучилась чувствовать. Если бы он закричал в ту минуту, она, наверное, осталась бы. Но он не закричал.
— Что ни говори, — сказал он, — но ты была не очень-то счастлива.
— Ты тоже.
Они улыбнулись друг другу — будто извинились. Почти по-светски. Люсиль встала и ушла. Когда она закрыла за собой дверь, он застонал: «Люсиль». Но потом рассердился на себя за это. Она вернулась к Шарлю пешком. Вернулась к своему одиночеству.
