– Скотина... – сквозь зубы прошептал Артур. Больше всего его возмутило то, что Йозефа Менгеле совсем не интересовала судьба его подопечного.
Грохот боев стал еще ближе – немцы уже откровенно бежали.
Но Артур не был бы Артуром, если бы он заранее не стал беспокоиться о себе. С самого начала он вел свою игру – хотя, конечно, не верил, что это может пригодиться. Так, по привычке, на всякий случай. И теперь это было очень кстати.
Во-первых, пациенты его блока в конце концов становились незрячими – благодаря экспериментам Менгеле. Они слышали только голос Артура. А говорил он с ними с хрипотцой, с легким польским акцентом, вздыхая, вспоминал Варшаву, потом, когда его пытались расспросить, очень неумело отказывался от своих воспоминаний. У пациентов создалось стойкое впечатление, что Артур – поляк и очень неумело пытается представить себя русским.
Когда придут русские и освободят их, они, конечно, расскажут о своих мучителях. И о нем, об Артуре. О поляке из Варшавы.
С немцами бежать бесполезно – до них тоже доберутся. И будут судить. Менгеле Артура с собой не берет. И какой вывод?
Надо остаться. Надо затеряться среди узников.
Артур прислушался – Менгеле положил телефонную трубку, куда-то вышел. Кажется, за ним уже прибыла машина.
Артур осторожно открыл дверь. Первым делом увидел желтый саквояж. Метнулся к нему, вытащил кожаную тетрадь. Потом запихнул в саквояж толстенный том по анатомии – чтобы Доктор Смерть не сразу заметил подмену.
Вместе с тетрадью метнулся обратно. И вовремя – в кабинет снова вошел Менгеле. На этот раз с сопровождающими. Артур покрылся потом – если бы он не спрятался минутой раньше, его бы застрелили прямо на месте!
Загрохотали тяжелые шаги. Еще через минуту, стоя у окна, Артур увидел, как Йозеф Менгеле садится в машину, прижимая к груди желтый саквояж. Затем машина развернулась и быстро выехала со двора.
Немцы разбежались. Времени почти не было. Артур зашел в одну из отдельных палат, где уже давно находился пациент по имени Федор Ласкарев, молодой солдат, захваченный в плен, бывший детдомовец, откуда-то из-под Твери. Единственный, у которого эксперименты Менгеле не вызвали слепоты. Скоро с него должны были снять повязку.
Артур быстро сделал ему смертельную инъекцию, перевез в другую комнату. Облил тело кислотой. Теперь Федора Ласкарева никто не узнает.
А затем Артур совершил то, на что можно решиться только в состоянии крайнего отчаяния и только тогда, когда речь идет о жизни и смерти.
Стоя перед зеркалом, Артур сам, скальпелем, сделал несколько надрезов у себя на лице, перетянул кожу. Обливаясь кровью, сшил края ран.
Теряя сознание от боли, забинтовал голову. Вернулся в палату Ласкарева, лег на кровать. Теперь он был Федором Савельевичем Ласкаревым, бывшим детдомовцем. Жертвой страшных фашистских экспериментов. А под кроватью у него лежала тетрадь Менгеле, завернутая в старый халат.
...Через несколько часов лагерь перешел в руки русских. Как радовались несчастные узники своим освободителям – не передать.
В начале мая 1945-го был подписан договор о капитуляции Германии. Еще через некоторое время начался суд над нацистскими преступниками. Очень много их было и в розыске.
Во-первых, искали Артура Демьяненко, диверсанта из Ленинграда. Во-вторых, некоего пана Артура, помогавшего Доктору Смерти в концлагере... Никто не мог догадаться, что это не просто тезки, а одно и то же лицо, один и тот же человек. Но ни того, ни другого найти не смогли.
А на земле остался жить Федор Ласкарев, сирота из-под Твери. Артур знал всю биографию Ласкарева – благо несколько раз им удалось побеседовать.
После долгих мытарств, лечения в госпитале, проверок – Артур вновь оказался в России. Чудом ему удалось сохранить дневник Менгеле. («Хотел бы я видеть его рожу, когда он обнаружил, что в саквояжике у него совсем не то, что надо! Наверное, очень сильно разозлил своих новых покровителей!»)
Артур вновь ловко разыграл из себя инвалида, солдата, вышедшего еле живым из фашистских застенков.
Ночами, тайно, он потихоньку переводил и переписывал дневник Менгеле. Этот уникальный документ не должен существовать в одном экземпляре! Хотя Артур пока не знал, какое применение ему найти теперь. Но в том, что решение будет найдено рано или поздно – он был уверен.
Артур устроился кладовщиком в большом магазине. Почему именно кладовщиком? Но у бедняги Федора Ласкарева не было никакого образования! И, кроме того, нынешняя работа давала возможность спекульнуть – только осторожно, о-очень осторожно!
Теперь на Артура из зеркала смотрело чужое лицо. Все в шрамах, страшное лицо.
Но такова была плата за жизнь, за свободу. Теперь ни один человек в мире не мог его узнать!
* * *
...Отец лежал на застеленной кровати – все в тех же штанах, той же фуфайке. Не сразу он оторвал взгляд от потолка, не сразу перевел их на гостью. Судя по этой заторможенности, он никого не ждал, и даже больше того – никого не хотел видеть вообще.
А потом отец заметил в руках у Саши чехол с гитарой. Как будто побледнел.
– Добрый день... – вежливо сказала она.
Отец не отозвался. Он продолжал смотреть на чехол в ее руках. Медленно, стараясь не делать резких движений, сел.
Саша прошла в комнату.
– Ты не на работе?
– Я на больничном... – наконец, отозвался тот. – А это... что?
– Это тебе, – Саша быстро вытащила из чехла гитару и осторожно положила ее отцу на колени.
– Мне? – одной рукой он обхватил гриф, другой – прикоснулся к струнам невесомым движением.
– Подарок.
– Подарок... – эхом отозвался тот. – За что?
– Просто так.
Отец перехватил гитару крепче, уже уверенней коснулся пальцами струн. Несколько ярких, сильных нот всколыхнули горячий, тяжелый воздух этой комнаты.
– Хорошая вещь... Дорогая, поди?
– Ты такую хотел? – вопросом на вопрос ответила Саша.
– Почти...
– Значит, не угадала! – рассердилась Саша.
– Она еще лучше, чем я хотел, – спокойно уточнил отец. – Настроить надо... – он, словно забыв о Саше, принялся сосредоточенно перебирать аккорды.
Саша вздохнула с облегчением, села на единственный стул в комнате. Распахнула окно пошире. Внизу росла чахлая рябина, на ветвях, прямо перед Сашиными глазами, покачивались зеленовато-желтые гроздья ягод. «Они станут скоро оранжевыми. Потом, осенью – красными. А зимой их прихватит мороз, и они превратятся в пурпур – на фоне белого...» – машинально подумала она.
– За что такая милость? – не поднимая головы, спросил отец.
– Просто так, – упрямо повторила она.
– Ну спасибо, дочка, – спокойно пробормотал отец. Заиграл что-то бравурное, в духе латинских мелодий. На Сашу он по-прежнему не обращал никакого внимания.
