В магазине в это время было относительно пустынно: всего-то десять человек в очереди, и он казался огромным и гулким. Меня, привыкшего к широкому ассортименту товаров, очереди дико бесили. А тут выбора-то и нет: пирамидки кефира и молока, один кусок сыра, на другом прилавке царила вареная колбаса цвета свежего утопленника, а чуть дальше — свиные копытца, на которые налегали местные старушки.
Воду захотел в пластиковых бутылках? Ну-ну. Народ пил кипяченую воду из крана, а некоторые и с кипячением не заморачивались.
На полках стояли запыленные трехлитровые банки с маринованными кабачками и зелеными помидорами. Не видел, чтобы кто-то когда-то их покупал. Березовый и яблочный сок и томат. Килька в томате, бычки в масле.
В квадратной емкости на прилавке, прямо возле счет — соленая хамса на развес и ставрида второй свежести по триста рублей.
Печенье трех видов. Мама частенько покупала обломки печенья, заливала сиропом и делала из них сладкую колбасу.
Алкоголь был в основном представлен водкой в одинаковых бутылках и ассортиментом местного винзавода, кстати, очень неплохого. Но вино никто не покупал, потому что им выдавали зарплату рабочим того самого винзавода, и народ стремительными темпами спивался.
Прямо как в средневековой Франции: когда случался голод, крестьяне, у которых был запас вина, выживали только за счет него.
Отстояв в очереди, мы взяли пакет кефира на двоих, четыре больших печенья и я, подыхая от жадности, раскошелился на бутылку «Боржоми». А умываться Наташка пошла в море.
Это через много лет пляж отсыплют мелкой галькой и его заполонят отдыхающие, сейчас тут поросшие водорослями скользкие валуны — сложно заходить в воду. Расчистил дорожку по колено, а дальше лег на пузо и погреб.
— Ну что, готова знакомиться с бабушкой? — спросил я у отфыркивающейся Наташки, подумал-подумал да тоже умылся, я-то не спал толком, и, как потеплело, меня потянуло в сон.
— Я ее помню. Ну как помню, мне пять лет тогда было. Так-то не узнаю, если встречу. Поехали, — кивнула она, и мы направились на остановку, зевая в два рта.
Чтобы добраться в Васильевку, нужно было приехать в центр и пересесть на автобус, что отходит от автовокзала. Сперва мы полчаса тряслись в вонючем «икарусе», потом полчаса ждали на автовокзале, обрез Наташка держала под ветровкой, прижимая его локтем к боку.
Но наш рейс отменили, и пришлось еще столько же ждать. Следующий автобус опоздал на десять минут. Наконец приехал белый пучеглазый ЛАЗ с красной полосой, его все встретили, как дети — повозку Санта-Клауса. Начался штурм Зимнего. Странно, что обошлось без травм и трупов.
Главной нашей задачей было сохранить обрез в тайне.
Сесть не получилось, и мы стояли, стиснутые со всех сторон, прижимаясь друг к другу, причем Наташке приходилось сложнее, огнестрел-то у нее. Я уперся в деда, который казался каменным и постоянно на меня заваливался, и народа набивалось все больше и больше. В голове крутилась песня про газенваген.
Как же хорошо было в моем времени! Не просто хорошо — кайфово! Но назад не вернуться, потому что будущего нет. Как же не хочется, чтобы все заканчивалось! Как же предотвратить катастрофу?
Чтобы такое стало по силам, нужно пробиться наверх, во властные структуры. А как по мне — так лучше в шахту, чем во власть, где бассейн с аллигаторами. Не по характеру это мне, я знаю, какое там бурлит дерьмо. Чтобы бурлить вместе с ними, нужно самому стать хищником и дерьмом.
…но не волк я по крови своей.
Пат!
Мысли оборвались, потому что автобус остановился, и мы начали протискиваться к выходу. Бесплатный, блин, массаж всех частей тела! Я растопырил руки, оберегая сестру, чтобы она не выронила обрез.
Наконец мы вывалились из автобуса, Наташка переложила обрез к другому боку и прижала рукой, проворчала:
— Так целку сорвут, и не заметишь.
Я жадно вдохнул горный воздух.
Поселок располагался по обе стороны дороги. Слева горы, справа горы, придорожная сирень благоухает, а вот вишни уже отцвели. Если есть на свете рай, это наш любимый край!
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-390', c: 4, b: 390})
Вместе с нами никто из автобуса не вышел, и спрашивать, где бабушкин дом, было некого, а я никогда не был у нее в гостях и не знал даже, в какую сторону идти. Мы по сути к чужому человеку собираюсь напрашиваться.
— Пойдем вперед, — предложил я. — По ходу движения домов вроде больше, выше вероятность, что это там.
Спорить Наташка не стала, побрела следом, тяжело дыша и сутулясь.
И тут произошло странное: донесся истошный старческий вопль:
— Си Си, а ну слезай с Джины, растуды тебя в качель! Машина едет! Келли! Келли, не жри газеты! А ну пошли, пошли, рогатые! Иден! Вернись, сучка рыжая!
Мы с Наташкой переглянулись, не понимая, что происходит. Старики напились «виагры», наелись грибов и играют в Санта-Барбару? Но почему — «рогатые»?
Вскоре все стало ясно: сперва из проулка выехал зеленый «москвич», а следом за ним выбежало козье стадо. Машина стоит — козы стоят. Машина трогается — козы следом. Прихрамывая, приковылял лохматый дед в плоской кепке и кирзовых сапогах, и начал стегать винторогого сизого козла хворостиной, приговаривая:
— Си Си, а ну пошел отсюда, пошел давай!
Возмущенно блея, козел свернул в проулок. «Москвич» тронулся, и часть стада побежала за ним, а я ринулся им навстречу, раскинув руки. Наташка тоже с радостью присоединилась. Вдвоем удалось вернуть коз пастуху. Вытирая пот, он проковылял к нам. Наташка встала вполоборота, чтобы он не видел ее разбитое лицо.
— Спасибо вам, — сказал он и погрозил козам: — У-у-у, рогатые! Какие же вредные твари!
— А у них у всех такие имена, из Санта-Барбары? — Ну что бы еще интересовало Наташу?
— Язык сломаешь, — пожаловался дед. — Козел Кондрат один нормальный был, да помер. Теперь эти вот.
Расположив к себе собеседника, я спросил:
— Скажите, а не знаете случайно, где живет Эльза Марковна Епифанова?
— Эльза-то? А вот в этот проулок сверни, и по нему до конца, предпоследний дом слева, значится, с зеленой калиткой и зеленым деревянным забором, значится, тридцать третий. А зачем вам Эльза?
— А мы про нее доклад в школе пишем, — соврал я.
Стыдно было говорить, что мы свою бабушку в глаза не видели и не знаем, где она живет.
— Ну, Эльзе привет от Василия! — Дед вместе с нами побрел в проулок и пожаловался:
— Хорошая женщина Эльза, значится, но вредная — жуть! В молодости какая красивая была! — Он мечтательно закатил глаза и ткнул хворостиной в Наташу. — Вот на тебя похожая. И коза ее, Иден, самая пакостная. Но красивая. Вот, вот ну вы видите?
Он кинулся к рыжей козе, чье туловище было разделено темной полосой, точно ватерлинией, на верх и низ, которая, встав на задние ноги, объедала молоденькие абрикосовые деревья, свесившие листья за ограждение.
— Видите, да? А ну пошла! — Он стегнул козу хворостиной.
Мы прибавили шаг, разогнали купавшихся в пыли воробьев. Завидев нас, подняли гвалт собаки.
Последние дома этой улицы упирались прямо в лес. Мечта мизантропа — жить в таком месте!
Мы остановились возле невысокого дощатого забора и деревянной калитки, с которой облупилась зеленая краска. Звонка или колокольчика тут не было, и, чтобы призвать хозяйку, следовало кричать. Наташка взяла меня за руку и сжала холодные пальцы.
— Не бойся, все будет хорошо, — ободрил ее я и крикнул: — Бабушка Эльза!
Глава 16
Моя бабушка курит трубку
Если бы бабушка была дома, то вышла бы посмотреть, кого там принесло, и на окнах, выходящих во двор, должен был колыхнуться тюль. Но, похоже, никого не было.
С нами поравнялись козы. Иден, бабушкина питомица, начала жалобно блеять, замерев у калитки. Дед Василий подергал калитку и сказал:
— Нету Эльзы. Не повезло вам. — Он сложил руки рупором и заголосил: — Эльза! Эльза! К тебе пионэры пришли! — Повернувшись к нам, дед объяснил: — Если она у соседки, услышит.
