Читаем без скачивания Приговор - Отохико Кага

— Что случилось, доктор?

— Да ничего, просто упал.

— Ну и дела! Вот кошмар-то. Эй вы, идите сюда! — крикнул Ямадзаки санитарам и тут же набросился на них: — Чего копаетесь, не видите, что доктору надо помочь?

— Ничего, ничего. — Тикаки взмахом руки отстранил санитаров и вошёл в смотровую.

Сполоснув под краном лицо и руки, он попытался оценить величину нанесённого ему ущерба — и белый халат, и брюки, и пиджак, да что там — всё вплоть до нижнего белья оказалось промокшим насквозь.

— Прошло насквозь? — озабоченно спросил Ямадзаки.

— Да. Но ничего страшного.

— Нет, так нельзя, — авторитетно, как старший, сказал Ямадзаки. — Грязно, да и простудитесь. Нижнее бельё и рубашку я могу вам одолжить. Сейчас пошлю кого-нибудь, кто не на дежурстве, на квартиру. А костюм можно отнести в прачечную, они моментально почистят.

— Да ладно. — Тикаки остановил старика, уже схватившегося за телефонную трубку. — Нижнее бельё и рубашку я куплю в местном ларьке. А пиджак и брюки у меня в ординаторской есть запасные, держу нарочно для таких случаев.

— Ну, тогда ладно. — Ямадзаки опустил трубку — у него сделалось недовольное лицо, какое бывает у стариков, которым не дают проявить заботу о молодёжи. — Но какой, однако, противный тип этот Боку. Ему и невдомёк, что вы себя не жалеете, чтобы только вытащить его.

— Да я уже привык. Ничего. — Полоща рот, Тикаки подмигнул старику одним глазом.

При всей своей неопытности он хорошо знал, что работа врача — грязная работа. Всегда приходится иметь дело с чужими выделениями и испражнениями. Кровь, лимфа, слюна, желудочный сок, моча, кал — не самые приятные из органических веществ, врачу же постоянно приходится иметь дело с человеческим телом, их вырабатывающим. Тикаки вспомнил маленькие сверкающие глазки Боку. В его измождённом теле только и есть живого, что эти глазки. Из них, как особый секрет, выделяется ненависть. Тикаки до сих пор не привык к этой ненависти. Но ему необходимо к ней привыкнуть, точно так же, как к желудочному соку Боку…

До него донёсся сдавленный крик. Потом стук. Кто-то ожесточённо колотил по чему-то твёрдому. Ямадзаки вышел и тут же вернулся.

— Это Ота. Проснулся и свалился с койки. Ревёт. Что с ним делать, доктор?

— Попробуем некоторое время его не трогать. — До слуха Тикаки донёсся особый, какой-то жалостливый, плач Оты. «Вот и с ним я вожусь уже год и четыре месяца», — подумал он.

Этого тщедушного человечка привели к нему в октябре позапрошлого года, он ещё и недели не проработал тогда в тюремной больнице. Двое конвойных поддерживали его под руки, как тяжелобольного. Человечек в синей тюремной робе, застиранной настолько, что швы и края рукавов побелели, дрожал, словно в ознобе. Когда Тикаки спросил у него: «Что с тобой?», тот затрясся всем телом и стал говорить, подвывая совсем как в театре Но: «Вы… наш новый… доктор? У меня… болит… голова… просто раскалывается… О, я… больше не могу терпеть… Они меня достали… Эти негодяи измываются надо мной… Доктор… Я правду говорю, доктор…» Тикаки кивнул, а человечек, опасливо похлопав глазами под нависшим бледным лбом, неожиданно приблизил к нему лицо и зашептал скороговоркой: «Знаете, доктор, вы бы выставили этих мерзавцев (тут он подбородком указал на надзирателей). Я при них не смогу вам рассказать, как всё было на самом деле». Когда Тикаки велел конвоирам выйти из кабинета, пациент вдруг сказал фамильярным тоном: «Это всё враки насчёт головы. Просто если бы я им не сказал про голову, они бы меня сюда не привели. Вот я и сказал. Я услышал, что в медчасти появился новый доктор, только что из университета, вот и захотелось посоветоваться. Потому и соврал насчёт головы. На самом деле у меня другие проблемы — меня бабы больше не волнуют. По утрам мой сынуля не встаёт никак. Висит жалобный такой, вялый. Во сне семя не извергается, и бабы не снятся. Всё больше какие-то кошмары. Я напросился на приём к терапевту, но тот меня только на смех поднял. И слушать не стал…» Видя, что Тикаки молча его слушает, мужчина продолжал изливать на него поток жалоб, а тот, переводя его болтовню в простейшие медицинские термины, делал пометки в истории болезни. Импотенция, слабость, ночные кошмары, бессонница, плохой аппетит, быстрая утомляемость, вялость, ощущение стеснения в груди, тахикардия, недостаточность кровоснабжения плечевого пояса, люмбаго, боли в позвоночнике, боли в нижних конечностях, тяжесть в голове, головокружение… Словом, полный набор симптомов, все, какие только бывают при нервных заболеваниях. В конце концов Тикаки не выдержал, прыснул со смеху: «Послушай-ка, да у тебя, похоже, болит всё, кроме головы». Человечек, испуганно вздрогнув, замолчал, но увидев, что Тикаки улыбается, тоже заулыбался и продолжал уже более жизнерадостным тоном: «Ну, так у меня ведь дел невпроворот. А это вредно для здоровья. Но знаете, доктор, я ведь не знаю, когда меня убьют. Может быть, уже завтра. Так что мне надо спешить. Вот решил, к примеру, к завтрашнему утру сочинить триста хайку, и пошло — одно стихотворение за другим. Знаете — как бывает — в голове что-то как вспыхнет, загорится — только успевай записывать. Я в дикой запарке. Вот сейчас вернусь, и опять надо сочинять». Улыбаясь, он нервно переступал с ноги на ногу, будто и впрямь готов был мчаться обратно в камеру. Его резиновые сандалии так сильно стукнули об пол, что в кабинет заглянули дежурившие в соседней комнате конвойные. Однако очень скоро его оживление резко угасло, посыпались жалобы, и скоро он уже ныл плаксивым голосом: «Ну помогите мне, доктор. Я больше не могу. Ну сколько можно терпеть. Ну, доктор, помогите же мне. Не могу больше. Мне плохо… А-а-а-а…» Он заплакал, как ребёнок, у которого болят зубы, закричал, повалился на пол и стал кататься. Всего за полчаса этот человек успел от смеха перейти к слезам, от шёпота к крику — его настроение постоянно менялось, в конце концов Тикаки совершенно растерялся, перестав понимать, каков он на самом деле, и только с интересом разглядывал его. После окончания института Тикаки примерно полтора года проходил клиническую практику в университетской больнице, другого опыта у него не было, и с такими пациентами он ещё не встречался, поэтому его удивление и страх быстро сменились жгучим любопытством.

После того как странного человечка увели, терапевт Сонэхара сказал: «Он из нулевой зоны. Там все такие». Тикаки не знал, что это такое — «нулевая зона», и жадно слушал объяснения Сонэхары, уже десять лет проработавшего в тюрьме. «Такие — это какие?» — «Ну, как бы вам объяснить? Такие нервные: то плачут, то смеются. Кажется, это называется постоянное состояние аффекта». — «А почему они приходят в это состояние?» — «Да ведь они чувствуют себя припёртыми к стенке. Любой так будет себя вести, если знает, что его скоро убьют, но не знает, когда именно. Кураж обречённого, так, кажется?» — «Да-а…» — пробормотал Тикаки и некоторое время с почтением разглядывал лысую голову Сонэхары — ему не исполнилось ещё и сорока, но голова у него блестела, как бильярдный шар.

Спустя некоторое время, улучив свободную минутку, Тикаки зашёл в камеру к Оте, которая находилась на втором этаже четвёртого корпуса в нулевой зоне. Врачи могли под предлогом осмотра свободно ходить по всей тюрьме и разговаривать с заключёнными столько, сколько считали нужным. Пользуясь своей привилегией, Тикаки стал навещать Оту, когда ему вздумается, и не столько для того, чтобы лечить его, сколько для приобретения опыта. Но вот недели две назад его неожиданно вызвали к начальнику тюрьмы.

— Доктор, говорят, вы иногда навещаете Тёскэ Оту? С какой целью?

Трудно было угадать, что кроется за этим вопросом, лицо начальника было непроницаемым, на нём играла лишь лёгкая улыбка.

— С обычной. Я его осматриваю, — ответил Тикаки.

— А в медсанчасти вы не можете его осматривать?

— Ну, не то чтобы не могу… Но психические заболевания, как правило, предполагают беседу с пациентом один на один. Иначе трудно понять, в каком он состоянии. В медсанчасти нет специальной смотровой для душевнобольных, мне всегда открывают склад лекарственных препаратов, и я осматриваю их там. Это не очень удобно. В камере куда лучше. А что, что-нибудь не так?

— Нет-нет. — Начальник тюрьмы продолжал улыбаться, эта аккуратная улыбка была словно высечена на его лице. — Я всё понял, не беспокойтесь.

— Но… — Тикаки приподнял брови и внимательно посмотрел на начальника, старательно пряча своё недовольство.

— Да, кстати. — Улыбка на лице начальника исчезла, будто её стёрли, и лицо приобрело, очевидно более для него естественное, суровое выражение. — Ота не говорил вам ничего странного? — пристально глядя на Тикаки, спросил он.

— Ну, всё, что он говорит, достаточно странно, — улыбнулся Тикаки, — к примеру, он жалуется, что у него болит всё тело. Каждый раз обрушивает на меня поток жалоб.