Читаем без скачивания Я была Алисой - Мелани Бенджамин

А пока этот приятный, хоть и весьма сентиментальный момент не настал, остаюсь, как всегда, твоя.

Твоя и только твоя. Ты слишком меня избаловал, чтобы я могла принадлежать кому-то еще. Так что ты по всему просто обязан поправиться, иначе мне придется доживать свой век жалкой старой девой, а ты, без сомнения, не хочешь быть за это в ответе!

Приезжай скорее, прошу тебя, любовь моя.

Часто моргая — ибо не хотела ни единой слезинкой, выкатившейся из моих глаз, испортить написанное, — я взяла тяжелое бронзовое пресс-папье и аккуратно промокнула бумагу. Затем сложила письмо втрое и достала из ящика стола пачку аналогичных писем, обвязанных черной шелковой ленточкой. Прижав свое послание к губам (я знала, что поступаю смешно, но в тот мрачный, холодный зимний день мне было необходимо облегчить душу), я просунула его под ленточку в пачку и снова спрятала ее в ящик.

Однажды я покажу Лео эти послания, эти фотографии моего сердца, моего отчаяния. Но сейчас я не могла рисковать, отослав их ему: я не знала, в состоянии ли он читать корреспонденцию или за него знакомится с ней секретарь. Известно было только то, что Лео с брюшным тифом лежит в Осборн-Хаусе, в доме королевы на острове Уайт, где королевская семья справляла Рождество, что он заболел перед праздником и что его состояние в течение нескольких недель оставалось тяжелым. До сих пор ничто не указывало на связь его нынешней болезни с гемофилией, но мысль эта незримой тенью присутствовала в моей голове.

Я окунула перо в бронзовую чернильницу и достала еще один лист бумаги, собираясь начать новое письмо, которое действительно намеревалась отправить. Но вместо того чтобы писать, застыла с пером в руке, уставившись на маленький портрет в рамке на моем столе — фотографию Лео, сделанную мистером Доджсоном в тот ноябрьский день, когда мы все явились к нему фотографироваться.

Портрет вышел удачным. Лео сидел, чуть откинув голову назад, сжимая рукой трость, глядя куда-то мимо камеры. Круглые глаза, аккуратные усики, подтянутая фигура — все выглядело лучше некуда, кроме того, что в принце не чувствовалось жизни. На самом деле Лео был истинным воплощением силы духа и стойкости перед лицом своего недуга. Именно в этом состояло его очарование, запечатлеть которое не могла ни одна фотография.

Что касается моего снимка, сделанного в тот же день (я хотела надеяться, что мой портрет сейчас лежит возле постели больного Лео), он получился совершенно невыразительным. Правда, Лео отказывался это признавать, но я-то все равно понимала, что фотография его разочаровала.

Могло ли быть иначе?

Мистер Доджсон предупредил маму: он не может ручаться за успех, поскольку сейчас зима и мало света — даже несмотря на то, что колледж, по его просьбе, устроил для него студию с застекленным потолком на крыше. Однако Лео продолжал стоять на своем, и в один из редких солнечных дней ноября мы вчетвером — мама, Эдит, принц Леопольд и я — поднялись по узкой сумрачной лестнице в корпусе через двор напротив нашего дома, к черной двери с надписью «Его преподобие[8] Ч. Л. Доджсон».

Эдит сжала мою руку, на что я с благодарностью ответила ей тем же, чувствуя, как сильно забилось у меня в груди сердце. Мне показалось, что мой корсет затянут слишком туго. Последний раз я наведывалась к мистеру Доджсону, когда мне было одиннадцать. Обычно, вбегая в его комнаты, я сразу же, ни о чем не думая, бросалась в его объятия. Теперь же… так много воспоминаний, хороших и дурных, ясных и смутных, закружилось в голове, что стало трудно дышать, даже зрение застила пелена, и я боялась, что не смогу переступить порог этого дома.

О чем тогда думала мама? Не знаю — она не смотрела в мою сторону. С тех пор как мы вышли из дома, она не переставала громко и весело разговаривать с принцем. Наш визит к мистеру Доджсону не остался незамеченным. Все, кто в это время находился во дворе перед колледжем, обратили на нас внимание, и я уже предвидела, как завтра мистер Рескин забросает меня вопросами.

Лео постучал тростью в дверь. Отворившая нам экономка с изможденным лицом впустила нас внутрь и, приняв наши плащи, почти полностью исчезла под грудой одежды. Затем появился и сам мистер Доджсон, который провел нас в гостиную.

Мне показалось, что в доме по обеим сторонам коридора много комнат. Новое жилище мистера Доджсона было просторнее старого, над библиотекой, где, как я помнила, единственная гостиная казалась чересчур загроможденной вещами.

Гостиная, в которой я сейчас оказалась, выглядела иначе. Это была просторная комната с манящим красным диваном и большим камином, обложенным красно-белыми изразцами с изображениями самых невероятных существ — драконов, морских змей и странных кораблей, похожих на судна викингов. Места всем хватало с лихвой, но я продолжала стоять, как застенчивый ребенок, оказавшийся на дне рождения у незнакомых людей и не знающий, как себя вести.

— П-п-прошу вас, садитесь, мисс Алиса, — послышался тихий робкий голос, и, подняв глаза, я на миг встретилась взглядом с мистером Доджсоном. Его глаза были все теми же — голубыми, один выше другого, но только теперь их опутывала сеточка морщин. В волосах, по-прежнему вьющихся, серебрилась седина. Как и в молодости, он носил черный сюртук и серые перчатки.

Жестом руки, затянутой в эту самую перчатку, мистер Доджсон указал мне на стул, и я села. Закусив внезапно задрожавшую губу, я уставилась на свои руки, крепко сцепленные на коленях.

— Мой дорогой мистер Доджсон, какое счастье для нас навестить вас. Боюсь, мы слишком редко виделись с тех пор, как я поступил в университет, но ведь это обычное дело, не правда ли? — Лео устроился на диване возле мамы, широко раскинув на нем руки, словно находился у себя дома. Его манеры всегда отличались крайней непринужденностью. Везде, где бы он ни был, Лео чувствовал себя как дома.

— Сэр, ваш визит для меня большая честь. — Мистер Доджсон неловко поклонился, и я вспомнила, как часто дразнила его в детстве, говорила, что он ходит так, будто в его сюртук на спине вшита кочерга. До чего же злой девчонкой я была! И как он только меня терпел?

Именно в тот момент мистер Доджсон перехватил мой, устремленный на него, взгляд. На его щеках выступил румянец, и я подумала, что и он, возможно, сейчас вспомнил о том же.

Я отвела глаза, а Лео с мистером Доджсоном начали светскую беседу, предметом которой был университет. Мама активно присоединилась к обсуждению университетских дел, словно ничто другое в жизни ее не занимало. Необыкновенная говорливость мамы явно поразила мистера Доджсона. Эдит с улыбкой всем поддакивала, время от времени бросая в мою сторону встревоженные взгляды.

Пока они беседовали, я рассматривала комнату. Просторная, она все равно выглядела типичным холостяцким жилищем, простым и скромным. Никаких цветных скатерочек или салфеточек на пустых столах или на спинках кресел. В качестве украшений интерьера выступали лишь черная ваза с павлиньими перьями у камина да несколько акварелей, в основном с изображением университета. И еще фронтиспис книги «Алиса в Стране чудес» в рамке на стене. Небольшой по размерам, он висел не на самом почетном месте и как-то терялся, словно вокруг предполагались еще некие картинки.

Так или иначе, мы находились в безупречно чистой комнате чрезвычайно аккуратного человека. Несмотря на простор, комната как-то давила. С неожиданной для себя болью в сердце я отметила, что сама эта дотошная аккуратность не оставляет здесь места еще одному человеку. Собирался ли мистер Доджсон когда-нибудь разделить свой дом — свою жизнь — с женщиной? С любой из женщин?

Впрочем, если места для жены здесь не было, то место для ребенка или, вернее, детей определенно имелось. Ибо, присмотревшись, я заметила, что его комната, как и раньше, полна игрушек. Только теперь игрушки не валялись повсюду, а в идеальном порядке были разложены по шкафам, стояли ровно в ряд на кушетке возле окна, выглядывали из потайных углов. Фарфоровые и тряпичные куклы, мягкие зверюшки, деревянный Ноев ковчег, музыкальные шкатулки всех форм и размеров. Особенно я засмотрелась на одну игрушку из моего детства — некую хитрую штуковину квадратной формы с большой ручкой, что-то вроде шарманки. Помню, эта штуковина проигрывала разные мелодии. Круглые музыкальные открытки мистер Доджсон тщательно систематизировал и хранил в отдельной коробке. «Последняя роза лета» была моей любимой песней. Меня вдруг охватило неодолимое желание порыться в коробке, посмотреть: сохранилась ли эта открытка?

Словом, комната мистера Доджсона с годами почти не изменилась. Изменился ли он сам? На этот вопрос у меня не было ответа. Я боялась его пристально разглядывать, боялась заговорить с ним из страха получить ответ на свой вопрос. Однако, осматривая комнату, я несколько раз на себе чувствовала его взгляд. Какой он хотел увидеть меня: такой, какая я есть сейчас, или какой я была когда-то? Казалась ли я, повзрослевшая, ему теперь неуместной в его комнате? Или, напротив, знакомой, до боли знакомой… как сон?