Но сколько интимных подробностей вношу я в этот план! Газовый шарф, забытый на могучей шее гаруды; свежие, только что сорванные орхидеи, оставленные у подножия божества из голубого камня; шум шагов, то замедленных, то ускоренных и наконец остановившихся в темной галерее, в конце которой черный треугольник открывает вид на зелень и золото лесов… Видишь, сколько искушений для археолога! Я не спрашиваю себя, что больше люблю: Байон, Ангкор-Ват или Та-Прохм? А спрашиваю: «Где сильнее билось мое сердце — в Та-Прохме, в Ангкор-Вате или Байоне?»
Максенс шла впереди, с любовью рассматривая скульптуру, связывающую звенья гигантской азиатской эпохи. Апсара шла за ней, сосредоточенная и молчаливая. Казалось, ни один камень этого чудовищного некрополя не ускользал от их внимания. Казалось, одна и та же страсть воодушевляла этих женщин, столь несхожих между собою. Максенс — высокая, белая. Солнце золотило ее волосы каждый раз, как только проникало в какую-нибудь щель в сумраке зелени или гранита. Апсара в своих темных покрывалах, загадочная, как те божественные танцовщицы из камня, у подножья которых мы проходили и которые, казалось, улыбались своей земной сестре.
Временами Максенс останавливалась, внимательно рассматривая какую-нибудь статую или барельеф. Она обращала на них внимание Апсары, говорила тихо, почти шепотом, подавленная величием развалин, иногда обращалась ко мне. Я замыкал шествие.
— Что вы скажете об этом, милый друг? Ведь правда, это Кришна, натягивающий свой лук и направляющий стрелу в того старика, а старик — это Равана?
— Нет, Максенс, это не Кришна, не черный бог. Это изображен Кама, бог любви, индийский Купидон. Посмотрите, тетива его лука сделана из сплетенных пчел. Его стрела метит не в Равану, а в Шиву, единственного бога, никогда не знавшего любви. А здесь Шива изображен в образе лесного отшельника — самый страшный его образ, ибо тот несчастный, который встретит его, не сможет под этим человеческим обликом узнать, с каким безжалостным божеством он имеет дело.
Она благодарила меня улыбкой, становившейся день ото дня все более печальной и нежной.
Другой раз она сказала:
— Я никогда не замечала раньше этого обелиска. Если я не ошибаюсь, это на санскритском языке?
— Да, на санскритском, и это одна из самых замечательных в Камбодже надписей на этом языке. Благодаря ей мы знаем генеалогию Ясовармана, знаем об основанном этим принцем монастыре. Коэдэс перевел и комментировал ее. Этот перевод был напечатан в «Journal Asiatique» , в марте или в апреле 1908 года, кажется.
Мы были тогда в Тен-Пранаме, все это происходило недалеко от колоссальной статуи Будды, вокруг которой кружился в лесном полумраке рой бабочек — зеленых и розовых.
Максенс, взволнованная, схватила меня за руку.
— Ах! — прошептала она. — Единственное, что может умерить мою печаль, это моя гордость. Теперь, не правда ли, я могу сказать мое «Ныне отпущаеши»?
Дня за два до ее отъезда мы вышли из виллы очень рано утром. Мы были с Максенс одни. Апсара не пошла с нами — быть может, ее задержало какое-либо важное дело, или просто она не хотела мешать нам в последние дни.
Во время прогулки мы случайно очутились у террасы Прокаженного короля и, не сговариваясь, поднялись по боковой лестнице, ведущей на нее.
У Максенс в руках был пучок каких-то лиловых цветов — ей только что дала их камбоджийская девочка. Она положила их на колени статуи.
Несколько мгновений мы стояли молча. Мрачный взгляд божества, казалось, блуждал по цветам. Максенс вздохнула.
— Подумать только, — сказала она, — помните, вначале я вам чуть не устроила из-за него целую сцену! А теперь нахожу его почти прекрасным.
— Максенс, вы всячески стараетесь доставить мне какое-либо удовольствие, но ведь я не ребенок и сумею, пожалуй, снести и противоречия…
— Да нет же, право, он красив, очень красив. Но какая бесконечная печаль в его взгляде! Это выражение художник придал ему, очевидно, не случайно. А вы не знаете причину?
Один момент я готов был сказать ей все и рассказать страшную бирманскую легенду и то, что здесь, совсем близко, в двухстах метрах, в подземельях Клеанга, находятся бочки с взрывчатыми веществами, способными в один миг уничтожить всю старую кхмерскую столицу. Мне казалось чудовищным хранить тайну от нее, такой доверчивой. Но, увы, это была чужая тайна, и я промолчал.
Она смотрела на меня с молящим беспокойством.
— Уйдемте отсюда, — сказала она наконец, — уйдемте.
Мы не спеша покинули террасу. Дойдя до первых ступенек лестницы, Максенс обернулась, чтобы в последний раз взглянуть на трагическое лицо божества.
Сумерки застали нас у рвов Ангкор-Вата, в юго-восточной его части. Мы проделали ту же прогулку, что и в первый день — шли лесом, мимо храмов. И все это вышло как-то само собой, мы даже не сговаривались.
Я сказал об этом Максенс.
— Скоро уже два месяца, — пробормотала она. — Два месяца! Вы ведь не будете никогда о них жалеть? Нет?
— О, Максенс, лучше скажите, что, напротив, я всегда, всегда буду о них сожалеть.
Она покачала головой.
— Я не то хотела сказать. Но я понимаю вашу мысль. И я думаю так же. Жизнь скоро разлучит нас. Я хотела бы попросить вас об одном маленьком одолжении. О, пустяк! Нельзя ли оставить здесь один из моих автомобилей? Разумеется, вы будете им пользоваться.
— По правде говоря, Максенс, я не ожидал такого рода предложения. Но вы и сами отлично знаете, что это невозможно.
— Невозможно? Но почему?
— Я прекрасно понимаю ваше намерение и очень вам признателен за него. Вы знаете, что у меня нет автомобиля, и поэтому вы хотите… Но, повторяю, это невозможно. Нет, не нужно, чтобы между нами…
— Французы глупы, — сказала она. — Они глупо щепетильны и способны усложнять самые простые вещи. Вы даже не дали мне договорить. Я хотела просить вас лишь об услуге и утверждаю, что это будет именно услуга. Если уж вы хотите знать — так дело вот в чем: мой кузен адмирал был немного недоволен, когда в Маниле я погрузилась на «Notrumps» с моими двумя машинами. Но, правда, он очень вежлив и ничего не сказал. Тем не менее я вовсе не хочу, чтобы из-за меня он терпел какие-либо неприятности. Ведь у нас в Соединенных Штатах тоже есть социалистическая пресса. А кроме того, этот запрос японского посланника в Вашингтоне… Короче говоря, мне бы хотелось их как можно меньше стеснять. Довольно и одного автомобиля. Я возьму с собой сорокасильный. А вы оставьте себе двадцатисильный, которым вы так прекрасно управляете. Если уж вы так хотите, то, когда будете уезжать из Ангкора, вы мне его отправите туда, где я буду находиться. Да ведь вы же на это не потратите ничего из своего кармана. Так что, видите, совсем не следовало ужасаться, когда я просила об услуге.
