— 22 июня 1941 года — каким для вас был этот день?
— На 22 июня нам пообещали первое увольнение, мы строили планы, куда пойдем, а ранним утром нас подняли по тревоге. Мы думали, что это очередная учебная тревога, но тут стали бомбить гарнизон, и мы поняли, что началась война. Паники не было. Через какое-то время нам приказали построиться в полном снаряжении и объявили приказ на передислокацию. Подогнали грузовики, и вся полковая школа, 130 красноармейцев, после переклички разместилась по машинам. Нас предупредили: «На машины никого не брать! В разговоры не вступать!» Уже на первом привале только с моей машины сбежали пять человек. По дороге к нам в машину попросилась молодая беременная женщина, мол, добросьте до Смоленска, командир взвода отказал, красноармейцы возмутились… По дороге колонна полковой школы попала под бомбежку, так мы понесли первые потери. Привезли нас в Смоленск и стали сортировать по частям. Меня спросили: «Откуда родом?» — «Из Польши». — «Какую специальность имел до призыва?» — «Работал электриком на заводе». — «Пойдешь в саперы». Я с командой красноармейцев был направлен в 43-й отдельный саперный батальон, расположенный в районе Вязьмы. После короткого курса обучения мы приступили к работе. Батальоном командовал капитан Гаврилов, потом его сменил майор Сечкин.
— Какие задачи выполнял 43-й саперный батальон?
— Мы занимались строительством оборонительных сооружений и установкой минных полей в прифронтовой зоне, и по этой причине мы осенью 1941 года не находились на передовой. Таким образом мы смогли избежать вяземского и смоленского окружений. Три месяца подряд мы устанавливали минные поля в полосе 200–100–75 километров западнее Москвы и, что происходит на фронте, представляли смутно, наш саперный батальон после выполнения очередного задания по минированию отводили на следующий рубеж. О том, что правительство сбежало из Москвы, мы узнали, например, только в конце октября.
Нам сказали, что город разграблен, а потом собрали в одну роту самых надежных и опытных саперов. Нам объявили секретный приказ, не подлежащий разглашению, что мы отправляемся на минирование Москвы и в случае угрозы захвата столицы будем подрывать заминированные объекты… Предупредили, что за разглашение текста приказа — кара по законам военного времени. Но наша отправка в столицу была то ли отменена, то ли отложена, по крайней мере, в начале ноября мы еще находились под Воскресенском.
Кормили нас осенью 41-го как попало, мы голодали, а труд саперов был тяжелый, забирал все физические силы. Две роты батальона занимались постановкой минных полей, а третья рота рыла эскарпы и строила земляные оборонительные сооружения. Поля «засевали» противотанковыми и противопехотными минами, устраивали всевозможные минные ловушки, наносили метки, ставили ограждения. Вся документация по минным полям сдавалась в штаб батальона.
— Вы являетесь участником парада на Красной площади 7 ноября 1941 года. Как вы попали на этот парад?
— В два часа ночи 7 ноября нас подняли по тревоге и приказали почистить сапоги и шинели, привести в порядок обмундирование. Подошли крытые грузовики «ЗИС», нам приказали разместиться в них и объявили, что едем в Москву, но зачем — не сказали. Мы сразу поняли, что нас не везут на минирование, никто не брал никакого саперного и специального инструмента, своих вещмешков, мы не видели, чтобы в «ЗИСы» грузили ящики со взрывчаткой, все это нам приказали оставить на месте дислокации батальона, под Воскресенском. Привезли в центр Москвы, построили в «коробку», и до утра мы стояли на месте.
Шел снег, было довольно холодно. Подходили новые батальонные колонны, лыжники в маскхалатах, мы не понимали, что происходит. И только утром нам объявили, что мы идем на парад. Прошли, как смогли, стараясь держать строй. Видел Сталина и Ворошилова и был в немалой степени потрясен тем, что вижу их наяву… Потом нас опять отвели к машинам, на которых к вечеру мы вернулись на свои позиции.
В январе 1942 года наш 43-й отдельный саперный батальон под новым номером был переброшен под Воронеж. Но батальон, поменяв номер, насчитывал всего человек девяносто, в его составе оставили только опытных минеров.
— Кто занимался подготовкой минеров? За два-три месяца сделать из обычного красноармейца и бывшего пехотинца опытного сапера-подрывника для службы в батальоне специального минирования — задача не из простых.
— Костяк батальона был из кадровых саперов, но, например, наш комбат майор Иосиф Сечкин до войны был гражданским инженером-строителем. Моим взводным был лейтенант Кириленко, а помкомвзвода — Якубовский, оба кадровые, вот они нас и готовили поначалу, а потом уже мы сами разбирались, что к чему. Саперы обычно занимались минированием в паре, моим постоянным напарником был боец по фамилии Фрумер, с ним мы ели с одного котелка. Иногда брали еще Симановича, хотя я к нему относился прохладно за то, что он скрывал свою еврейскую национальность.
Был у нас еще один опытный сапер, заместитель ротного украинец Голобенко, так он в Воронеже к немцам перебежал с картой и выдал расположение минных полей и бункеров. Нам сразу приказали менять минные поля.
— Чем занимался батальон в Воронеже?
— До лета мы работали на передовой, а когда возникла угроза захвата города немцами, то нам поручили минирование мостов и различных объектов, например, минирование авиазавода. Кроме взрывчатки, для усиления мощности взрывного действия мы закладывали авиабомбы и негодные артиллерийские снаряды. Кроме того, мы минировали противопехотными минами наш берег реки и устраивали фугасы-ловушки.
— Сколько саперных частей готовили Воронеж к обороне?
— Я знаю, кто занимался именно минированием в городе, а сколько всего саперных подразделений готовило оборонительные рубежи на подступах — понятия не имею. В городе, кроме нас, также находился саперный батальон войск НКВД и минеры из железнодорожных войск и еще один отдельный батальон, кажется, 37-й. Саперы НКВД, например, занимались минированием железнодорожного моста, но этот мост потом немцы захватили целым. Все работы проводились секретно, мы даже ходили в обычной красноармейской форме, с общевойсковыми петлицами защитного цвета, без саперных эмблем, и ни с кем в разговоры не вступали. Воронеж был красивым старинным русским городом, но уже в августе весь город лежал в развалинах.
— У меня вопрос по крупным мостам в Воронеже. В мемуарной литературе пишут, что немцы стремительным броском захватили подготовленный к взрыву мост Воронежской ГРЭС, но на вторые сутки их выбили с плацдарма за рекой, и они сами подорвали этот мост. А вот по поводу Чернавского моста пишут всякое, мол, подорвали его преждевременно, без приказа, и что из-за паники и из-за несвоевременного подрыва на западном берегу остались обреченные на гибель несколько десятков наших танков, не успевших отойти за реку. И что тех, кто подорвал этот мост, потом отдали под трибунал. Насколько верно такое утверждение?
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
