Когда она сосет его, мой член напрягается так сильно, как никогда раньше. Болезненно. Кровь приливает от моего проклятого мозга к моему члену. Интересно, как я смогу дойти до своего грузовика, когда все это закончится?
Моя рука движется вверх по ее телу, обхватывая затылок у основания шеи, притягивая девушку ближе. Ее руки покидают мои плечи, чтобы ухватиться за пояс моих джинсов, пальцы цепляются за петли ремня и тянут.
Наши тазы не совпадают — я слишком высокий для этого — но они достаточно близко, чтобы облегчить пульсацию у меня между ног, когда наши губы и языки сталкиваются.
Неровность на стене впивается мне в задницу, но мне все равно. Все, что меня волнует, это то, что Чарли целует меня. Тихие стоны, вырывающиеся из ее горла. Тот факт, что мы одни, единственные два человека, которые сейчас имеют значение.
Какая команда? Какие тренеры? Какая карьера?
Ничто не имеет значения.
Нет ничего, кроме Чарли Эдмондс.
ГЛАВА 12
СРЕДА
Джексон
Я ни хрена не мог уснуть прошлой ночью.
И не могу есть за завтраком.
Я ничего не могу сделать, кроме как позволить своим мыслям плыть по течению.
Это первый раз за всю свою жизнь, когда я так отвлекся, по крайней мере, насколько помню.
Последние десять минут я пролежал на одной и той же скамье для жима, за исключением того, что я не поднял ни одной штанги или гири.
Лишь одно имя вертится у меня в голове: Чарли, Чарли, Чарли.
Черт, что произойдет, если я пересплю с ней? Как это повлияет на мою футбольную карьеру? Я понятия не имею, черт возьми, и не уверен, что у меня хватит смелости выяснить это. Всю мою жизнь папа и мои тренеры твердили мне, что девушки — не что иное, как отвлекающий фактор, убивающий карьеру.
Неправильная девушка может сделать или сломать тебя. Мой папа обвиняет маму в том, что он не играл в мяч в колледже, хотя не могу представить, чтобы какая-то залетевшая девушка причинила такой вред. Ты делаешь то, что должен, и суетишься сильнее.
В этом разница между мной и моим отцом — у него, очевидно, никогда не было драйва, вместо этого он винил в своих недостатках самого близкого ему человека: мою мать. Она не забеременела, но он винил ее всю мою жизнь.
Вот почему он так сильно подталкивает меня не трахать женщин.
Но сейчас дело не в этом. Чарли не такая…
Наши отношения не такие.
Она хочет для меня самого лучшего, и, если бы я сказал ей завтра, что мне нужно пространство, она бы отступила и дала его мне.
Чарли бы исчезла.
От этой мысли меня чертовски тошнит, вместе с мыслью о том, что я останусь один на всю оставшуюся жизнь.
Конечно, когда попаду в профессиональную футбольную команду, у меня будет больше денег, чем я когда-либо видел, больше, чем то, что мне необходимо, больше, чем когда-либо видела моя семья. Знаю, что мои родители ожидают, что я буду поддерживать их. Это мотивация, стоящая за большим напором моего отца.
И что? Я расплачусь за их дом, куплю собственный шикарный особняк и буду сидеть в нем один? Сразу же представляю себе задний двор с бассейном, грилем и большим пространством. Как приглашаю друзей и наблюдаю за ними с их детьми и семьями со стороны.
С завистью.
Убираю беспорядок в одиночку. Ложусь спать один. Просыпаюсь утром в одиночестве. Направляюсь на тренировку и возвращаюсь в пустой дом.
Звучит чертовски ужасно.
Все потому, что мне говорили и учили, что отношения разрушат мои цели.
Что самое худшее может случиться, если я засуну свой член внутрь Чарли? Мы подарим друг другу несколько оргазмов и пойдем каждый своей дорогой.
Все просто.
Не то чтобы я к ней привязался. Бум, раз и готово.
Ладно, может быть, два раза.
Ложь.
«Ты гребаный лжец, Джексон. Ты уже привязан к ней, иначе бы вообще не думал о том, чтобы переспать с ней. Ты бы делал то, что должен был делать — эти жимы».
Смотрю вдаль, на баннер, свисающий с дальней стены гигантского тренировочного комплекса. Это увеличенная фотография одной из гребцов женской команды, на ее лице выражение восторга, когда команда первой пересекает финишную черту на соревнованиях.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-390', c: 4, b: 390})
Перевожу взгляд на другой плакат: бейсбол. Питчер на насыпи, лицо сосредоточено, один глаз закрыт, когда он прицеливается, прежде чем выпустить мяч.
Затем борьба. Мрачный и задумчивый Зик Дэниелс, выпускник. Своего рода засранец, если мне не изменяет память. Я встречался с этим парнем всего несколько раз, и он не был приятным. Кажется, сейчас он помолвлен и собирается жениться.
А это значит, что у него была девушка, когда он выигрывал чемпионаты. Капитан их команды тоже.
Раздвинув ноги, с белым полотенцем в руке, я вытираю пот со лба, мысленно прокручивая список моих товарищей по команде — у кого из них есть серьезные отношения?
Девин Санчес, полузащитник. Питер Ван Вальдендорф, защитник. Стюарт Уайт, полузащитник. Кевин О'Тул, тайт-энд.
Галочка. Галочка. Галочка.
Черт, черт, черт. Чем я занимался последние три года? Никакой личной жизни, только футбол. Никаких прогулок, только футбол. Ни выпивки, ни секса, ничего.
Только футбол.
Наклоняюсь вперед, закрываю лицо руками, вытираю вспотевший лоб полотенцем. Закрываю глаза и вздыхаю.
«Это не моя вина».
Я сделал то, что, как думал, должен был делать.
Но для чего?
«Ради твоей карьеры, идиот», — спорю я с собой.
«Но почему? Тебе двадцать два, а не пятьдесят».
«Потому что это единственное, чему меня учили».
Вот так — я только что сэкономил сотни долларов на психиатре и терапии, потому что, видит Бог, мне, вероятно, это нужно после того, как мой папа превратил меня в психопата.
Черт бы его побрал.
Он сидит в своем кресле дома, диванный теоретик, в течение последних двух десятилетий управляя моей жизнью из Техаса, пока я надрываю задницу в Айове. Я. Травмы, споры, тяжелая работа — ради него. Пот, много слез, а иногда и крови.
Кстати, о слезах…
Белое махровое полотенце впитывает соль, капающую из моих слезных протоков, и я сильнее сжимаю глаза, желая, чтобы эти маленькие ублюдки остановились.
Дерьмо.
— Эй, чувак, ты в порядке?
Когда я поднимаю голову, Родриго стоит рядом, склонив голову набок, темная кожа ярко-красная от перенапряжения, мышцы выпирают.
— В порядке.
— Выглядишь не очень хорошо.
У меня на кончике языка вертятся слова, чтобы он отвалил, но на самом деле он выглядит обеспокоенным, и, если быть честным, я не позволял себе подружиться с этими парнями. Всегда держался на безопасном расстоянии по какой бы то ни было причине.
— Я больше не знаю, что делаю.
— А кто из нас знает?
Вообще-то, думаю, Родриго играет в мяч, потому что он талантлив, но ему это еще и нравится. Это видно по тому, как парень бегает по полю, как он вонзает пятки в газон, прежде чем броситься в спринт, по выражению его лица, когда кто-то забивает.
Люблю ли я это так же сильно, как он, или я так запрограммирован? Член культа Джексона Дженнингса-Старшего — единственный и неповторимый послушник.
Карлос Родриго нависает надо мной, и, если я в ближайшее время что-нибудь не скажу, он положит руку мне на плечо, чтобы утешить, я просто, блядь, это знаю. Чувак чувствителен, он вырос с тремя назойливыми сестрами и мамой, которая иногда приносит энчиладу нам домой в день игры. Запасает холодильник бутылками с водой и закусками, дисциплинирует лучше, чем любой тренер в раздевалке.
Типичная мать.
На самом деле это неправда. Моя мама ни разу не приезжала навестить меня, даже чтобы перевезти вещи на первом курсе. Папа велел ей оставаться дома, но она могла бы настоять. Оглядываясь назад на всех матерей в день переезда, я вижу, что моя мама отсутствовала с тех пор каждый год.
Я не испытываю горечи по этому поводу.
— Карлос, я действительно думаю, что большинство из вас знает, что вы, блядь, здесь делаете.
