— Да-а, эта крохотуля всех школит и строит! «Деда Филя» уже сам подлизывается — станет на четвереньки, изображая коняшку, и кругами по всей гостиной! Лея кричит: «Но! Но-о!», а Фил: «И-го-го!» Сфотографировать бы, и всему вашему «Совинтелю» показать гендира!
— Не надо! — хихикнула Ивернева. — А то загордится еще!
— Лея?
— Филипп Георгиевич!
Отсмеявшись, Лидия Васильевна решительно взяла под руку Наташу, и повела к себе.
— Пошли, пошли! Признаюсь по секрету — из Мишиных женщин я больше всего тебя люблю! И не красней! Понимаешь… Инна хорошая, да и хороша, но я чувствую в ней нечто скрытое… Ну и, поневоле, испытываю недоверие. Пускай и легкое, но все равно же — тень! Вечно в Инне какая-то недосказанность…
— А Рита? — пробормотала Ивернева, семеня рядом. — Разве…
— Рита — очень умная девочка, — задумалась Лидия Старос, пружинисто шагая к подъезду. — И очень красивая. И ведь настоящая звезда! С годами она не растеряла, а накопила женскую силу… М-м… Как тут сказать, не знаю… Понимаешь, есть девушки простые, как бы открытые настежь, а вот, чтобы сблизиться с Ритой, нужно преодолеть определенную черту. Сама видела какую-то хронику с кинофестиваля в Париже… Риточка блистает, и тут — Ален Делон! Шестьдесят лет, но все еще красавец-мужчина. Хотел «Литу Сегаль» в губы чмокнуть — и заробел, только ручку поцеловал!
Женщины вошли в лифт, и дверцы плавно сомкнулись.
— Знаешь, мне кажется, что только перед Мишей Рита способна раскрыться полностью, отдаться ему вся… Как и ты, Наташенька. Правда, — Лидия Васильевна лукаво улыбнулась, — не знаю уж, как вы делите Мишу на троих… Молчу, молчу! — рассмеялась она, поднимая руки. — Ты так мило краснеешь! Сто-оп… А чего это у тебя глазки красные? Ты что, плакала?
— Я… Да нет… — замямлила Ивернева, вышагивая на этаж.
— Ой-ё-ё, ёжечки ёё! Ната-ашечка… — пришел черед румянится самой Лидии. — Ну, что я за дура такая! Памяти совсем нет! Миша же звонил сегодня ночью!
— Правда⁈ — сильно вздрогнула Наташа, чуя, как разворачивается в ней горячее счастье. — Он живой, живой!
У Мишиной мамы, у самой слезы навернулись на глаза.
— Живой, Наташенька, живой… — заворковала она, и всхлипнула. — Ох, а я иду, главное, смеюсь, радуюсь… Нет, чтобы сразу сказать… Заходи! Хоть чайку с тобой выпьем!
Ивернева переступила порог следом за хозяйкой.
— И ты не переживай, что Миша не тебе звонил, — донесся голос Лидии Васильевны из кухни. — Я и сама его не слышала! Просто он передал весточку на какой-то, там, наш авианосец, откуда-то из Техаса… А мне дозвонились из КГБ.
— Всё равно, хорошо… — выдохнула Наташа, цепляя тапки.
— Ну, конечно! — бравурно подхватила Мишина мама, споро накрывая стол. И коробку с конфетами выставила, и пирожные из холодильника. Ну, и колбаску заодно. — А с Юлечкой справляешься?
— Юля — девочка очень ответственная и самостоятельная, — тепло улыбнулась Ивернева. — Она сейчас на продленку ходит. Заберу Лею, и поеду — у меня пропуск в «сороковник»…
Загудел электрочайник, звонко щелкнул тостер, высунув поджаренные хлебцы.
— А ты телик смотрела? — оживленно говорила Лидия Старос, вылавливая корнишоны из баночки. — Вчера Риту с Инкой показывали!
— Да вы что⁈ И где они?
— В Гаване! Кадр такой получился… немножечко державный! Тут набережная, — руками показала мама Миши, — а в море — огромный авианосец! Вспомнила! «Ульяновск»! И там киношники дружно ругали Картера. Что это за безобразие, да что за бездарный режим… Я так поняла, что наши не зря шумят. Все-таки, мы там и самолеты сбивали, и границу нарушили…
— Ага! А как они Байконур бомбили⁈ — возмутилась гостья. — Это ничего?
— Фил вчера тоже бухтел на эту тему… — посмеиваясь, Лидия Васильевна навела пульт на телевизор, и тот расцвел картинкой, неожиданно траурной.
— … Центральный Комитет Коммунистической партии Советского Союза, — сдержанным «левитановским» голосом говорил диктор, — Президиум Верховного Совета СССР и Совет Министров СССР с глубокой скорбью извещают партию, весь советский народ, что восьмого апреля тысяча девятьсот девяносто шестого года, в семь часов вечера скоропостижно скончался Президент СССР Юрий Владимирович Андропов…
— Ох… — Мишина мама без сил рухнула на стул.
Наташа замерла, глядя на постные или сосредоточенные лица членов и кандидатов в члены Политбюро. Заиграла печальная музыка.
— … На церемонии прощания присутствовали товарищи Романов, Квицинский, Талызин, Примаков, Соломенцев, Воротников, Чебриков, Долгих, Язов, Пуго…
Ивернева прерывисто вздохнула. Уходит старая гвардия…
— … Обязанности Президента СССР вплоть до всенародных выборов, назначенных на двадцать пятое октября, будет исполнять Председатель Совета Министров СССР Николай Владимирович Талызин. В своем прощальном слове он сказал… — камера наехала на крепкого, плотного мужчину, налитого здоровьем. Тот заговорил глуховатым голосом, поглядывая на бумажку: — Товарищи! Юрия Владимировича мы запомним, как настоящего вождя, сплотившего весь советский народ! В тревожное, смутное время он вывел наше государство из тяжелейших кризисов, укрепил союз стран СЭВ, создал условия для нынешних стабильности и благополучия…
Наташа пригорюнилась. Она не раз видела Андропова — вот, как сейчас Мишину маму — и он не представлялся ей незримым, недосягаемым небожителем. Обычный дядька, умный, хитрый, жесткий, желающий странного…
— … Имя Юрия Владимировича Андропова — верного продолжателя великого ленинского дела, пламенного борца за мир и коммунизм — будет всегда жить в сердцах советских людей и всего прогрессивного человечества!
— Давай выпьем, Наташенька, — тихо сказала Лидия Васильевна. — Помянем хоть… не чужой же человек.
Цвета крепкого чая коньячок наполнил рюмки, блеснул колкий хрустальный узор. Ивернева сделала глоток, согреваясь и оттаивая.
«От чистого истока…» — мелькнул в памяти любимый Мишин напев.
…Будущее накатывало властно и бесцеремонно, неся с собой новые печали и горести, но там, впереди, сквозь туман и мрак вечности, всё жарче, всё ясней просвечивало прекрасное далёко.
Пятница, 12 апреля. День
Московская
