Но она познала горе, затем труд и зависимость и вдруг неожиданно, после мрачного перехода, она увидела, как все предметы озарились. Сюзанна нашла родную семью. Вскоре она будет иметь свой собственный семейный очаг. Покамест от нее требовали одного веселья. Меланхоличная маленькая чтица мисс Стевенс наконец получила права на свою молодость, на свою красоту.
После того, как она чувствовала себя такой печальной, как было ей не отдаться в силу естественной реакции опьянению от радости, после того, как она была так серьезна, — не ценить удовольствия почувствовать себя немного легкомысленной, после того, как она трудилась ради существования, — не наслаждаться жизнью, не думая чего это стоит.
К тому же Сюзанна Северн была еще совершенно новичком, совсем ребенком в жизни, которую она в 22 года знала гораздо менее, чем какая-нибудь 15-летняя парижаночка с лукавыми глазками.
В этом Мишель не ошибся, и его можно было упрекнуть лишь в том, что он, как ревностный, угрюмый психолог, слишком преданный своему делу, чтобы не быть строгим, немного сгустил краски, рисуя себе характер своей молоденькой кузины. Сюзанна, привыкшая без запинки читать в своем собственном сердце, в котором она не находила еще ничего сложного, противоречивого или сбивчивого, впрочем, избавила его от долгих исследований. Она сама себя изобразила вполне искренно.
Но чего Мишель, такой искусный, каким он себя мнил, в анализе нравственных черт человеческой души, не смог понять, — это того, что в любой день в этом сердце дитяти могла проснуться душа женщины, что в этом создании, лишь начинавшем жить, мог существовать в зачаточном состоянии целый мир желанных для него или досадных мыслей и чувств, в ожидании случая, чтобы раскрыться, и благоприятной среды, чтобы развиться, подобно зерну, созревание которого подчинено известным атмосферным условиям.
Может быть эта жизнь уже трепетала под невозмутимой поверхностью.
III
Пароход, с назначением в Берген, на котором Мишель заказал себе место, отправлялся из Гавра только на следующий день. Молодой человек переехал залив на совершенно пустой в это время года палубе маленького пароходика, обслуживающего Трувиль, пообедал и, бродя по городу, добрался до закоптелой лавки антиквара в старой части города, у которого он мало-помалу, в течение лет, скупил большую часть тех чудес нормандского стиля, которые составляли меблировку башни Сен-Сильвера. Но в этот вечер он не сделал никаких покупок. Мысль о Сюзанне и будущем поневоле руководила бы им в выборе его покупок, и он чувствовал бы, таким образом, уже власть того, что было еще далеко, и чего он страшился. У него являлось отвращение ко всему, что могло его заставить заглядывать назад или вперед, ко всему, что могло привязать его ум к мысли о возвращении, роковую необходимость которого ему хотелось бы временно забыть.
Медленно он спустился по извилистым улицам к старинным домам, скудно освещаемым кое-где светом экономной лампы бедняков, огонь которой еле заметен сквозь толщу оконного стекла с свинцовыми переплетами. По мере того, как он шел, шум моря, глухой и вначале едва слышный, увеличивался в наступавшей тишине, заглушая людской уличный шум, уже смутный и как бы смолкающий в эти часы. На пляже было темно, как в магазинах на заднем плане его, примыкающих к традиционному, вымощенному деревом, променаду, где два месяца спустя будут разгуливать каждый вечер в один и тот же час и одним и тем же шагом столько знакомых, изящных и банальных силуэтов.
Пляж незаметно спускался до линии волн, угадываемой благодаря какому-то дрожанию теней; без кабин, палаток и зонтиков, он, хотя было время прилива, казался бесконечным и пустынным. Мишель добрался до дамбы и лениво облокотился на перила.
Местами фосфоресцировала вода, но в эту безлунную ночь море ясно было видно только под огнем маяка, блестевшего, как громадный брильянт, образуя на воде большой светящийся круг, изменчивые очертания которого терялись во тьме. Море приливало и отливало, бросалось бешено на деревянный вал, составлявший ему преграду и, как бы уставши от вечного и напрасного труда, жаловалось могучим ропотом. Мало-помалу при голубоватом освещении маяка, Мишель открывал в волнах определенные формы, воображая в них существа, человеческие маски, которые показывались вдруг в профиле гребня короткой волны или поднимались из бездны, чтобы тотчас же туда провалиться, ужасный клубок неразличимых тел, сказочных драконов, извивавшихся с беспрерывным урчанием пресмыкающихся. Он припоминал одно место в „Inferno“[26], мучение Анелло Брюннелески и двух других грешников, которых пожирают змеи и которые ужасным превращением становятся из людей пресмыкающимися, на подобие их мучителей-змей, между тем как те превращаются в людей. На море разыгрывалась на глазах у Мишеля эта ужасная сцена из „Ада“, „синеватые и черные“ змеи свивались в ужасные кольца, а люди извивались в ужасе, затем они с яростью сплетались и уже появлялись два существа, из которых ни одно ни другое не было похоже на себя, две головы соединялись, хвост чудовища раскалывался, члены человека срастались, утончались и покрывались радужной чешуей…
И в шуме волн слышались голоса, по очереди то шипевшие, то плакавшие человечьим голосом.
Другие еще голоса слышались в волнах, голоса более мягкие и более человечные, прощавшиеся и певшие о прошедших днях. Волны — чудесные рассказчики старых преданий.
Поглощенный кошмарным видением, Мишель однако их слышал, эти меланхолические голоса и понимал их. Затем, почувствовав на себе магнетическую силу взгляда, он повернул голову и неожиданно встретил глаза, узнанные им. В нескольких шагах светлый силуэт женщины стоял, облокотившись на перила.
— Вы, значит, не в Норвегии? — прошептала она.
Поборов свое удивление, а может быть также и волнение, Тремор уже раскланивался с графиней Вронской.
— Я уезжаю завтра, — тихо сказал он.
Фаустина прибыла в Трувилль третьего дня с друзьями, искавшими дачу на июль месяц, и сегодня вечером, под предлогом отослать самой телеграмму, она ускользнула из отеля, в жажде чистого воздуха и тишины. Между тем как она объясняла эти простые вещи почти покорным голосом, как бы извиняясь, что она здесь, Тремор невольно любовался ею, освещенною лучом, теперь, когда она сделала легкое движение, и ее лицо казалось ему очень бледным. ее очень скромный дорожный костюм делал ее как бы тоньше. Она казалась гораздо моложе и также более похожей на прежнюю Фаустину под своей маленькой соломенной шляпой.
Почему она так разумно объясняла свой приход, почему она сводила его к размерам явления действительности?
