Труба снял кепку и церемонно поклонился:
– Господин поручик, разрешите представиться: Матвей Труба, оперно-драматический актер. А это – Артемий Загоруйко, – сделал он широкий жест в сторону Артемки. – Прибыли в ваше распоряжение по рекомендации подпоручика Иголкина. Имели вполне приличный вид, да под Щербиновкой красные архаровцы обчистили.
– Чего-чего? – скороговоркой сказал офицер и брезгливо потянул носом воздух. – Ваш подпоручик Булавкин много на себя берет, да-с. Чтоб рекомендовать, надо разбираться в искусстве, а подпоручику Шпилькину больше по сердцу супруга здешнего аптекаря, чем Мельпомена. Так ему от меня и скажите.
– Святая истина, – подтвердил Труба. – Я тоже заметил: в искусстве подпоручик Наперстков ни бельмеса не смыслит.
– То-то вот.
Поручик сел на садовую скамейку, повернул как-то по-птичьи голову и сбоку, одним глазом, уставился на Артемкин башмак. Так он сидел, наверно, минут пять. Потом вздохнул, вынул из кармана кителя пузырек и отсыпал из него на ноготь большого пальца белого порошка.
– Да, жизнь… – шепнул он, с шумом втянул носом порошок и опять задумался. Он сидел с полуприкрытыми глазами и точно прислушивался, что у него делается внутри. – Вздор, – прошептал он опять. – Расцветают лопухи, поют птицы-петухи. – И выругался. Артемка и Труба стояли перед ним и ждали. Поручик открыл глаза. Теперь они возбужденно блестели. Да и все лицо порозовело, оживилось.
– Впрочем, подпоручик Иголкин весьма приятный человек. Большой джентльмен, да. Всегда выручит друга. Хорошо, я вас испытаю. – Он внимательно осмотрел Артемку. – Вы, Запеканкин, будете играть большевистского комиссара… Не возражайте. Я лучше знаю ваше амплуа. Мне достаточно только взглянуть на человека. А вы, Трубочистов, получите роль боевого генерала, – перевел он строгий взгляд на Трубу. – И чтоб я больше не видел на вас этих рыжих кепок. Штафирки!.. Ну-с, следуйте за мной. – Он повернулся к казаку: – А ты ступай. Скажи подпоручику Иголкину, что я его благодарю.
Поручик встал, понюхал воздух и, не оглядываясь, пошел к длинной желтой казарме, что тянулась вдоль сквера. Шел он странно: не сгибая ног. Артемка и Труба на почтительном расстоянии следовали за ним.
– Загубит он нас, – шепнул Труба, давая волю своему страху. – Видишь, тронутый. И кокаин нюхает. Артемка упрямо сдвинул брови:
– Посмотрим, кто кого… Ты, знай, держись. Но тут поручик оглянулся, и у Артемки похолодело в сердце: такой злой насмешкой, показалось ему, вдруг блеснули глаза офицера.
В длинной с низким потолком казарме сидели на нарах солдаты и дымили цигарками. При появлении Потяжкина они вскочили, затоптали цигарки сапогами и выстроились в одну шеренгу. Было их человек пятнадцать.
– Смирно! – скомандовал писарь и, подойдя строевым шагом к Потяжкину, отрапортовал: – Ваше благородие! Действующие лица на месте, никаких происшествий не было.
– Начинать! – приказал Потяжкин.
Стуча сапогами, все двинулись к сцене. Репетиция началась.
Что это была за пьеса, я так толком и не узнал. Труба говорил, что это была не пьеса, а какой-то бред. Однако свою роль, аккуратно переписанную в тетрадку, он прочитал с большим вниманием, и, когда очередь выходить на сцену дошла до него, он сделал это с такой важностью, так раскатисто загрохотал своим басом, что Потяжкин, казалось, пришел в восторг.
– Каналья!.. Шельмец!.. – взвизгивал офицер, ударяя себя ладонями по бедрам. – Громыхай!
Труднее пришлось Артемке. Вся его роль состояла из набора дурацких фраз, кровожадного рычанья, а под конец – трусливого вопля. Артемке было гадко кривляться, но что же ему оставалось делать!
– Прищурь глаз! Оскаливай зубы! – неистово кричал ему Потяжкин. – Стой, я придумал новые слова. Кричи: «Товарищи, вперед за восьмичасовой рабочий день, чтоб, значит, работать нам от восьми до восьми» – И, довольный собой, заливался дребезжащим смехом.
Из казармы он привел Артемку и Трубу в штаб, где их опросили, а из штаба к себе на квартиру.
– Пейте! – приказал он, разливая по стаканам коньяк. – Пейте и благодарите судьбу, что привела вас к такому режиссеру. Я из вас Щепкиных сделаю, сто собак вам зубами в пятки!
Пил и сам, а выпив, хлопал ладонью по столу и хвастливо спрашивал:
– Ну как? Хороша пьеса?
– Сверхъестественная! – мотал Труба головой, будто ему дали понюхать крепкого хрена.
– То-то вот. А Иголкин – дурак. Говорит: «Зачем сечь мужиков подряд?» Нет, сто собак им зубами в пятки, сечь, так всех! Они вредней даже рабочих. Кто разграбил мою конюшню? Мужики! Кто выгнал моего папу из родного имения? Мужики! Всех, всех, всех!.. – взвизгивал он, ударяя кулаком по воздуху.
– Мудрое решение! – «одобрял» Труба. – Никаких исключений! Это вы правильно говорите. А спектакль надо ставить поскорей, а то как бы эти архаровцы не испортили нам всю музыку.
– Что? – уставился на Трубу Потяжкин опять помутневшими глазами. – Ха!.. Я их в Припекине собственной рукой вешать буду.
И опять у Артемки защемило в сердце: сквозь пьяную муть этих глаз на мгновение будто проглянула злобная настороженность.
– Какое Припекино! – пробормотал Труба. – Под Щербиновкой они нас захватили.
– А Припекино сожгу! Дотла! – продолжал Потяжкин, не обращая внимания на слова Трубы. – В золу превращу!..
В полночь, уже сильно пьяный, он потащил Трубу и Артемку в другой конец города к полковнику Запорожцеву.
У Запорожцева, тучного человека с красным, будто обваренным, лицом и маленькими черными глазками, похожими на арбузные семечки, сидела за столом пьяная компания из офицеров и сильно накрашенных женщин. Говорили все вместе, стучали ложками по тарелке, призывая к вниманию, и никто никого не слушал. При появлении Потяжкина с двумя «штафирками» галдеж на минуту смолк.
– Гос… господа!.. – сказал Потяжкин, пошатываясь и запинаясь. Поз… позвольте вам представить: артисты им… императорского театра оперы и балета Матвей Тру… Трубадуров и Артемий За… Зажигалкин. Здорово, канальи, из… изображают. Ма… Матвей, ну-ка, рявкни!..
И до утра Артемка с Трубой пели, декламировали и даже изображали умирающих лебедей.
Утром я уже был в Крепточевке. В условленном месте – на базаре, у задней стены казармы, – поставил свой лоток с махоркой и принялся торговать. Время шло, махорки оставалось уже на самом донышке, а Артемка не появлялся. Меня все больше охватывала тревога. Какие только мысли не приходили в голову! И вот, когда я сметал со дна лотка последние крошки, сзади кто-то тронул меня за рукав. Я обернулся. Передо мной стоял Артемка. Лицо его было бледное, помятое, глаза красные, воспаленные.
– Ох, – сказал он, – голова разламывается. Всю ночь, проклятые, поили. Он нагнулся к лотку и зашептал: – Здесь дознались, что наши в Припекине. Готовятся наступать с двух сторон… Ждут какую-то часть.
– Когда? Когда наступать? – заволновался я.
– Еще точно не знаю. А у нас что? – Артемка выпрямился и принялся рыться в карманах. – Сбавь бумажку! – сказал он громко.
– Не хочешь, не бери, – так же громко ответил я, а шепотом добавил: Завтра командир собирает молодежь. Будем выбирать председателя.
– Эх, а я тут! – забыв о конспирации, воскликнул Артемка. Но спохватился и зашептал: – Ты и мой голос засчитай, слышишь? За Таню.
Я спрятал деньги и поспешил домой.
Первое собрание
Пешком я шел не больше семи верст. Меня так и подмывало броситься бежать, но я сдерживал себя, чтоб не вызвать подозрения. Побежал только тогда, когда с пригорка увидел в ложбине две хаты, окруженные высокими тополями. Это был хутор Сигиды, в котором хозяйничал брат одного из наших партизан. Заметив меня, он тотчас пошел в сарай, вывел оттуда двух взнузданных лошадей и тихонько свистнул. Из кукурузы вылез Ванюшка. Запыленный, в синей выцветшей рубашке, без пояса, босой, он походил на деревенского парня. Мы переглянулись, вскочили на лошадей и помчались по жнивью напрямик к Припекину.
