— Это как? — заинтересовался стрелец.
— Да просто, — ответил Тимоха. — Вишь, друг-то мой выпить любит. А выпьет, так совсем дураком становится, и завсегда его на разные глупости тянет… А тут усадили в кабаке да пьяного в карты играть и заставили. Вот, проиграл он сто рублев, а где брать-то? Ну а кто ему, дураку, поможет, если не друзья? Так что вот моя сабля, бери…
Стрелец молчал. Потом без спроса взял чужой штоф, налил в свою кружку водки (прямо в сбитень), а остатки разлил мужикам:
— Верю. Демид-то, царствие ему небесное, мне жизнь спас. Ну, помянем…
Выпили. Потом стрелец посмотрел на мужиков и кивнул Конюхову:
— Ты бы шел, что ли, отсюда. Коней пока оседлай, которые в тутошней конюшне стоят.
Когда Конюхов, еще не успевший совсем опьянеть, ушел, стрелец сказал:
— В общем, я вас не видел. А грамотка розыскная из приказа Разбойного — она только вчера пришла, да ее, кроме меня, никто не видел. Там вот и сказано, что Тимофей Демидов, сын Акундинов, казенные деньги украл да в бега подался. Ну, приметы все обсказаны. У меня сердце защемило, как понял, что это Демида Акундинова сын…
Стрелец немного помолчал, а потом как-то нерешительно спросил:
— Может, вернуться тебе?
— Куда вернуться? — изумленно спросил Акундинов.
— Как куда? — озадаченно посмотрел стрелец. — В приказ, чай. За тобой же другой-то вины нет? Ну? А сто рублей казенных, что для друга украл, ты в казну обратно вернешь. Ежели сам вернешься да покаешься, то что тебе будет-то? Ну, в худшем случае неделю на хлебе да на воде подержат. Так что возвертай, парень, деньги, всего и делов!
— Так а где же я их возьму-то? — опешил Тимоха. — Ведь сто рублев — деньги большие!
— Ну, — вздохнул стрелец, — деньги, положим, я тебе дам. Я же как перст один на белом свете. Денежек поднакопил. Мне же оклад от государя — двадцать рублей в год положен, да хлебные, да винные, а это еще столько же. Да наградных каждый год по двадцать рублей. Куда мне их девать-то — солить, что ли? Дело какое открыть, так ни сноровки нет да и желания… А так все польза будет…
— Что-то я никак не пойму? — посмотрел Акундинов на стрельца. — Тебе-то, дядька, зачем это надо? Для какой корысти?
— Подвох ищешь?
— Ищу, — кивнул Тимофей. — Что-то я не помню, чтобы мне за просто так кто-то что-то делал.
— Правильно, — одобрительно буркнул старик, подтягивая чарку к себе. Усмотрев, что водки там больше нет, негромко крикнул: — Матюха, полштофа зеленого принеси!
К столу подбежал хозяин, притащивший не только просимое, но и извечные русские закуски — соленые огурчики и тертую редьку.
— Может, горячего? — вопросительно посмотрел Матюха на старика, но тот только отмахнулся.
— А ведь уважают тебя, — промолвил Тимофей, размышляя — а стоит ли спрашивать, как зовут стрельца? Тот, однако, назвался сам:
— Пирогов я, Микола. Можешь дядькой Миколой звать. Или, как народец тутошний, — дядькой Мыколой. А уважают потому, что я тут стрелецким головой служу. Еще бы не уважать, коли в городе-то ни татей, ни разбойников нет. А ведь после того, как от Польши-то к России городок перешел, — кого тут только не было! И разбойники, и конокрады! Про мелких татей так и вообще не говорю. Ну а теперь подчистую вывели!
— Как и удалось-то? — с удивлением спросил Акундинов.
— Да просто, — встряхивая полуштоф и открывая крышку, сказал дядька Микола. — Отчего в городах-то русских всякая шушера себя вольготно чувствует? Оттого, что власти им попустительствуют. Воеводы да старосты губные взятки берут, потому глаза закрывают. Ну а коли власти глаза закрывают, то народ-то и терпит, боится.
— И, что, неужто взяток никто не берет? — засомневался Акундинов, опрокидывая свою чарку.
— Ну как же без этого! — усмехнулся дядька Микола. — Без этого у нас ни в жисть. Только все зависит от того, за что брать и сколько! Служил я как-то в Орле, так там воевода со всех татей десятую долю имел. Ну а кто из посадских, что на татей с челобитной ходил, так и уходил ни с чем.
— А у вас в Новгороде?
— У нас, Тимошка, все просто, — степенно ответил стрелец, выпивая. Занюхав редькой, продолжил: — Мы ведь вначале со скупщиками покончили, с торговцами ночными. Ежели их не будет, то куда тати барахло-то понесут? На базаре-то стоять не будут. По мне, скупщики хуже, чем любые тати. Тать-то, он хоть жизнью да свободой рискует… А эти?
— Это точно, — согласился Акундинов, вспоминая мерзкого старикашку, которому за бесценок отдал все нажитое.
— Ну а когда с ночными купцами покончили, так сразу и легче стало. Тати, кто побойчее да пошустрее, в другие города подались. Кто не успел, так тех сами посадские и выдали. Ну а воевода наш велел, кого споймали, в Разбойный приказ не отправлять, а прямо на месте и повесить. Потом, правда, из приказа дьяк приезжал, ругался, да уж и поздно было.
— Ну, молодцы! — искренне сказал Тимофей, подумав, что будь в Русском государстве побольше таких воевод, так и жить-то в нем было бы куда как легче!
— Ну, молодцы-то молодцы, а вот как с тобой-то мне быть?
— А что со мной-то? — насторожился Тимофей. — Сам же сказал — ты нас не видел, мы тебя не видели. Ну а потом и разойдемся. Ты к себе, а мы — дальше…
— А вы в Польшу навострились?
— Туда, — не стал отпираться Акундинов. А чего отпираться-то? Вон она, Речь Посполитая, верстах в десяти будет…
— И кому же ты там нужон-то будешь? — прямо в лоб спросил дядька Микола. — Кто там тебе, дурню, жопу-то оголит? Там что, своих босяков мало? Что ты там делать-то будешь? Ты ж приказной. Думаешь, в Польше своих грамотеев не хватает? Ты на каком языке грамотки-то составлять собираешься?
— По латыни немножко разумею, по-гречески, — с обидой обронил Тимофей.
— А там что, без тебя латинистов да греков нет? Так в Кракове-то целый университет есть, где грамотеев как блины пекут. А по-польски, пан писарчук, хоть трохи размовляешь?
— Научусь, — твердо стоял на своем парень. — Дело нехитрое. Ляшский, он на русский похож.
— Научишься, — не стал спорить стрелец. — Только когда? К морковкину заговенью? А до той-то поры лапу будешь сосать? Хорошо, ежели ты к пану какому знатному прибьешься, объедалой-опивалой. Так и там за красивые-то глазки никто поить-кормить не станет. Будешь навроде холопа — подай-принеси, да у пана на запятках кареты ездить станешь… В наемники подашься? Ну, положим, возьмут тебя в королевское-то войско. Куда? У гусар ляшских одежа-то красивая — шлем медный, да зерцало, да крылья здоровущие. Но на это-то все свои деньги треба. В пехоту? Так в первом же бою тебя, дурака, и убьют.
— Пускай! — не уступал Тимофей. — Да ведь вопрос еще — убьют али нет. Да и не боги горшки-то обжигают!
